Книга 48 минут. Пепел, страница 131 – Виктория Побединская

— Твой отец – ублюдок, – отвечает Тай. – Думаю, каждый выпускник этого места, не сомневаясь ни секунды, оставил бы его привязанным к деревянной колоде где-нибудь в пустыне под Ливаном, чтоб его разорвали шакалы.

Я грустно хмыкаю:

— Спасибо. Вот теперь мне действительно легче.

— Эй. – Он протягивает руку и легко касается моего плеча. – Ты ведь не виновата, что он твой родственник.

— Вспомни об этом, когда он тебя поймает и отдаст на съедение тем самым шакалам. Уверена, будешь поминать меня добрым словом.

Тай смеется. Его смех настолько же мелодичный и очаровательный, как и голос, черт бы его побрал. И только мысль о том, что он собирается человека убить, становится тем самым ледяным потоком, охлаждающим постыдное чувство благодарности за заботу и внимание, что он, несмотря на все мои упреки, проявляет.

— Знаешь, – вдруг говорит Тай, – за все время, что я провел здесь, не слышал ни одной счастливой семейной истории.

Знаю, что он не ответит, но вопрос срывается с языка раньше, чем успеваю удержать его.

— Расскажи свою.

Очевидно, ему не хочется поднимать эту тему, поэтому я начинаю сама:

— Твоя мама и сестра погибли при пожаре. А отец?

Говорить громче, чем шепотом, не выходит. Но даже он разрывает висящую между нами тишину и напряжение.

— Его не стало чуть раньше, – отвечает Тай и принимается говорить – медленно, тщательно подбирая слова, взвешивая каждое так, будто пытается соблюсти идеальный баланс. Вроде как добавь на чашу весов хоть одну лишнюю песчинку – и все рухнет. – Он был карточным шулером. Это я узнал гораздо позже, когда его не стало. Уже и лица его не вспомню. Даже без вмешательства Коракса – что я? Мне десять было. Что-то, конечно, осталось в памяти, смазанное такое, но сейчас уже невозможно сказать, действительно ли я помню это или просто в дневнике прочитал. Эти чертовы дневники просто с ума сводят.

Я молчу, впитывая каждое сказанное в темноте слово. Ник тоже ругался на дневник. Удивительно, как сильно они с Тайлером похожи, оставаясь такими разными.

— Помню, по вечерам у нас собирались компании. Играли на деньги. Я тогда еще не понимал, но отец и меня научил покеру. И знаешь, что я запомнил?

Я качаю головой.

— Что был единственным, кто мог его обыграть.

Тай ухмыляется.

— Это уже потом, спустя годы, понял, что отец поддавался. А тогда радовался как балбес.

— А сейчас не играешь? – тихо спрашиваю я.

— С того дня – ни разу. И правила-то не вспомню, наверное.

Я не задаю вопросов, просто молча разглядываю потолок, заранее зная, что в этой истории не будет счастливого финала. После побега в моей душе таких историй уйма накопилась. Письма Рейвен, дневник Ника, рассказы Шона и Артура об их детстве. Но к этому все равно невозможно привыкнуть – к тому, когда человек открывает перед тобой свое прошлое, вручая его, как книгу. Обложка порвана, уголки помяты. Тут следы от пепла, а вот здесь несколько страниц беспощадно вырваны – только это не спасает, человек все равно помнит, что там было написано.

— Я тот день, когда он погиб, не помню почти. А Лори вообще мелкой была. Она родилась, когда мне пять исполнилось, – поясняет Тай. – На тебя похожа. Красивая. Волосы такие же рыжие, веснушки. Только глаза у тебя светлее, – уточняет он. – Родители отмечали что-то с друзьями. Поздно уже было. Пока они курили на кухне, мы с Лор смотрели какой-то мультик. Так и уснули под телевизор. Не знаю, который был час, может, и не так поздно, но шли мы домой по темноте. Я ныл еще. Идти не хотелось. Отец нес на руках спящую Лор. А потом к нам подошли какие-то мужики . Вот тут я впервые, наверное, за всю жизнь напугался. Знаешь, как будто почувствовал: что-то не так. Отец только сестру маме отдал и сказал, чтоб мы в дом шли. Я на него разозлился еще тогда. Помочь хотел. Идиот малолетний же был. Что я, зря борьбой несколько лет занимался?