Книга Степной Волк и княжна Ирина, страница 51 – Регина Грез

— Её зовут Аруке. Она крепче, чем кажется. Она умеет доить вредную козу, быстро месит тесто и носит большое ведро с водой от ручья.

— Оттого у нее один бок кривой, — засмеялся рядом хушварин. — Пусть повернется, пусть рот откроет, может, и зубов нет. Может, старуху нам хочешь выдать за молодую.

Вокруг загоготали мужчины. Сытые и голодные, поджарые мускулистые и с выступающими животами, но одинаково крепко держащие в руках саблю и буздыган — шипастую булаву.

Девочка прижалась к матери и дрожала всем телом. Ирина схватила Ирманкула за руку.

— Купи для меня!

— В Сыгнаке у тебя будет много хороших рабынь. Зачем тащить с собой больную замарашку? Умрет по дороге, будешь плакать.

Услышав его слова, девочка оторвалась от матери, сбросила платок с худенькой спины и на четвереньках быстро-быстро добралась до Ирины, обхватила ручонками её мягкие сапожки и на корявом русском языке проговорила:

— Я не умру. Я буду верно служить. Буду все делать. Буду стирать и шить. Мне надо мало еды, меньше, чем собаке. Я буду на земле спать. Забери меня к себе, добрая байбиче.

Ирина качнулась в сторону, оперлась на плечо Ирманкула и глянула на него распахнутыми глазами на бледном лице.

Он нахмурился, кивнул кому-то в окружившей толпе мужчин, потом наклонился к Ирине.

— Пусть Васил тебя уведет в шатер. И не спорь! Лекарь проверит девочку, если здорова, будет тебе прислуживать.

— Обещаешь? — выдохнула Ирина.

Он сердито сжал губы и что-то тихо по-хушварски сказал. Наверно, выругался.

Ирина больше на него не смотрела, на ватных ногах добрела до своего шатра, а там начала перебирать вещи, искала девочке одежду.

— Всем не поможешь, — сказал по пути Василько. — Всех слабых жалеть — самому сил не останется. И так высохла, как щепа. Разлюбит тебя твой хушварин, что тогда делать?

— Мне бы только добраться до реки, уж там я решу. А на мужскую любовь не надеюсь, она как ветер — налетит, закружит и умчится вдаль. Надо своим умом жить.

— От мужской любви у баб растут животы, — рассудил Василько. — Может, в тягости ты, оттого и чахнешь. Пусть лекарь посмотрит.

— Сколько нам еще добираться до города? — перебила Ирина.

— Не одну седмицу, — вздохнул Василько и тут же пенять начал:

— А кто заставлял к хушварину бегать? Кто хвостом крутил? Жили бы себе в Бешкили, горя не знали, авось батюшка бы назад повернул.

— Этот батюшка, по слухам, матушку мою вогнал в гроб, — сердито прошептала Ирина. — Уж теперь сама по себе буду.

— Сама по себе? Или под князем с волчьими глазами? — недобро усмехнулся Василько.

— Вот тебя надо было в Бешкили оставить, много ворчишь! — бросила Ирина.

И тут же пожалела:

— Вижу, измаялся в пути. В твоем возрасте надо сидеть дома возле доброй жены, получать хорошую пенсию, внуков нянчить.

— Эко ты хватила… жена, внуки… Не сложилась сладко моя судьба. Вот сейчас за тебя болит сердце. А путь мне привычный, такой же степью из полона бежал, только с доской на шее…

Вечером в шатер привели Аруке — умытую и уже в новой рубашке почти до пят.

— Откуда ты русский язык знаешь? — спросила Ирина.

— В нашем стойбище жил человек с вашей стороны, — отвечала девочка.

— Пленник? В железе держали? — угрюмо спросил Василько.

— Нет, — девочка помотала головой. — Он везде мог ходить, но не далеко — ему подрезали жилы на ногах. Я носила ему еду, учила его слова. Он часто со мной говорил и пел песни. Я хорошо запоминаю, я люблю все запоминать.