Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 26 – Юлий Люцифер

Рэйвен отложил нож.

Медленно.

Никакой грубости. Но в этом движении было столько собранного раздражения, что я поняла: да, бью точно. Не по факту измененной жизни за столом. По методу. По самому механизму, которым меня удерживали наверху в слабости, страхе, послушании и тумане.

— Хватит, — тихо сказал он.

— Нет, милорд. Мне как раз начинает казаться, что хватало этого слишком долго.

Эвелин вмешалась сразу:

— Мирен, ты не в том состоянии, чтобы делать выводы из каждого взгляда и слова.

Я почти улыбнулась.

Потому что вот оно снова. Мое состояние. Не их действия. Не странные настои. Не лекарь, говоривший о дозировках. Не другая женщина у стола. Мое состояние. Сколько удобства помещается в эти два слова, если женщину нужно лишить права на собственную реальность.

— Вы правы, — сказала я спокойно. — Я не в том состоянии. Именно поэтому особенно хорошо чувствую, когда меня пытаются не поднять, а удержать лежащей.

Варден поднял бокал и посмотрел на меня поверх края стекла.

— Брат, кажется, твоя жена сегодня выздоровела опаснее, чем рассчитывал лекарь.

Эвелин бросила на него ледяной взгляд.

Рэйвен — тоже.

А я впервые посмотрела на Вардена внимательнее. Красивое лицо, слишком легкая улыбка, жесткая складка у рта. Из тех мужчин, которые редко делают грязную работу сами, но любят стоять рядом, когда ее делает кто-то другой, и потом отпускать язвительные замечания, будто наблюдали всего лишь семейную неловкость, а не чужое медленное убийство.

— Вы были разочарованы, лорд Варден? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Чем именно?

— Что я не умерла достаточно вовремя, чтобы всем стало проще.

Вот после этого даже Лиора подняла на меня глаза.

Не испуганно. Внимательно. И я тут же поняла: да, эта женщина не глупа. Она уже слышит не только мой тон, но и нерв всей ситуации. И сейчас, скорее всего, решает — я действительно опасна, или меня еще можно записать в истеричные остатки больной жены. Хорошо. Пусть решает быстрее.

Рэйвен отодвинул стул.

— Ты идешь наверх.

Я не шелохнулась.

— По приказу или из заботы?

— По необходимости.

— Для кого именно? — спросила я.

И тут впервые увидела, как в нем вспыхивает не просто мрачная сдержанность. Настоящая злость. Не громкая. Тем опаснее. Потому что злость мужчин вроде него всегда рождалась не на поверхности. Глубоко. Там, где их лишают привычной власти над формой разговора.

— Для тебя, — сказал он.

Ложь.

Не вся, возможно. Но ложь. Потому что если бы все это действительно было только для меня, не было бы ни другой женщины у стола, ни разговоров о дозировках, ни этого вязкого, общего ожидания, что я стану тише.

— Нет, — сказала я. — Меня лечили так старательно, будто очень боялись моего выздоровления.

На этот раз Рэйвен встал.

Не резко. Но так, что слуги у стены опустили глаза. Эвелин сжала салфетку в пальцах. А Варден перестал улыбаться.

Все. Попала туда, куда нужно.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — произнес Рэйвен.

— А вы, похоже, слишком хорошо знаете.

Он шагнул ко мне.

Вблизи его лицо выглядело еще жестче — темные глаза, усталость, злость, какая-то въевшаяся внутрь ночная тень. И если бы я не знала уже достаточно, возможно, испугалась бы этого мужского давления — тихого, почти неощутимого со стороны, но очень физического, когда сам воздух рядом с ним требует, чтобы женщина стала послушнее.