Книга Я знаю, как тебя вылечить, страница 87 – Лариса Петровичева

Как я могу жить, когда Кайла больше нет? Как я смею?

Я машинально надела одно из своих платьев – простое, темно-синее – потом вышла из комнаты и пошла по коридору. Медсестры смотрели на меня по-другому – не с опаской или профессиональным интересом, а с почтительным отстранением. Я прошла мимо них, мимо двери кабинета Кайла – она была закрыта, мимо операционной, в которой вчера шла работа – дверь распахнута настежь, внутри старательно намывали полы, готовясь к приему новых пациентов.

Я шла, не видя ничего, кроме узора на кафельном полу.

Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, наполненный запахами Лондона: угольная пыль, конский навоз, дым, жизнь, и только тогда я поняла, что покинула больницу и вышла на улицу.

Я сделала глубокий вдох и ничего не почувствовала. Ни всплеска паники, ни гула в ушах, никакого предвестия коллапса – мои легкие просто наполнились воздухом, только и всего.

Можно жить и дышать, только вот Кайла больше нет. Пусть это выглядит, как малодушие, но я не собиралась идти на похороны. Пока я не видела гроба и человека в нем, можно было наивно верить, что Кайл жив – просто уехал куда-то далеко, но обязательно вернется.

Я шла без цели. Ноги сами несли меня по знакомым и незнакомым улицам. Я прошла мимо здания суда Олд-Бейли, где все началось – остановилась и посмотрела на его готические шпили. Ничего, ни страха, ни боли, только холодная, аналитическая мысль: вот место, где я чуть не умерла, и где мой отец одержал свою последнюю для меня победу.

Я дошла до Гайд-парка и села на первую же свободную скамейку с видом на Серпентин. Вокруг прогуливались няни с колясками, важно вышагивали джентльмены, смеялись влюбленные парочки. Мир жил своей обычной, шумной и яркой жизнью. Жизнью, которая теперь была для меня открыта. Я могла ходить куда угодно, чувствовать что угодно.

Любить… Нет. Вот этого я точно не могла. Потому что тот единственный человек, который смог разбудить во мне любовь, принес себя в жертву ради моей жизни и свободы.

И тогда слезы хлынули сами – просто текли по моему лицу беззвучно, ровными горячими потоками. Я оплакивала доктора Кайла Дормера, его редкие улыбки, воспоминание о его руке на моей щеке, о голосе, который мог быть таким ледяным и таким теплым одновременно. О его решении, которое он принял за нас обоих. О его высшей любви, которая хотела спасти меня и разрушила окончательно.

Я сидела и плакала, и прохожие, наверное, думали, что это просто капризная барышня с разбитым сердцем. Они и не подозревали, что мое сердце было теперь самым целым и защищенным органом во всем Лондоне, и что в то же время оно разбито на куски, которые уже никогда не сойдутся.

Что мне теперь делать? Вернуться к отцу? Стать образцовой дочерью, выйти замуж за какого-нибудь Малькольма, родить детей и до конца дней носить в себе эту черную тихую благодарность и это невыносимое чувство вины? Жить жизнью, которую доктор Кайл Дормер купил для меня такой страшной ценой?

Нет. Этого я точно не могла. Если бы я так поступила, тогда все было бы напрасно.

Я вытерла слезы старым носовым платком и встала. Ноги было подкосились, но новая стабильная энергетика внутри не давала мне упасть. Я посмотрела на воду, серое небо, на этот огромный страшный и прекрасный город.