Книга Твое любимое чудовище, страница 42 – Кира Сорока

Он не отвечает.

Внутри флигеля темнота обрушивается разом, как стена. Я останавливаюсь на пороге, и тело реагирует раньше, чем голова — горло сжимается, сердце подскакивает к рёбрам. Замкнутое пространство. Темнота. Снова.

Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.

— Не трогай меня.

— Тогда ты будешь тыкаться в стены, — говорит он спокойно. — Тут три поворота и лестница вниз.

Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет — чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.

Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее — какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех, визг, чей-то пьяный вопль.

Филипп открывает дверь, и я щурюсь от света. Не яркого — фонарики, экраны телефонов — но после кромешной темноты всё это бьёт по глазам.

Людей тут — десятки. Всё перемешалось: старшекурсники в балахонах без масок, с красными от алкоголя лицами. Первокурсники, некоторые в чужих балахонах, нахлобучив маски набок. Дурачатся, фоткаются, кто-то снимает сторис. В углу целуются двое, не разберёшь кто. Ещё две тени чуть дальше, и они…

Резко отворачиваюсь, поняв, чем они там занимаются.

У стены на перевёрнутых ящиках — бутылки, пластиковые стаканы, кто-то разливает из канистры что-то мутное. Танцуют в центре зала, и пьяные тени скачут по стенам, как в каком-то безумном театре.

Я сбрасываю руку Филиппа с поясницы. Оглядываюсь, ищу Женю. Не вижу. Слишком много людей, слишком много движения.

И тут замечаю её. В дальнем углу, на каком-то старом продавленном диване сидит Женя, а рядом с ней… Роман Северцев. Развалился, закинул руку ей на плечо, в другой руке держит стакан. Женя смеётся, запрокинув голову, громко и неестественно. Она пьяная. Не подвыпившая — пьяная. Глаза блестят, щёки горят, и она вся обмякла, привалилась к Роме, будто без него не усидит.

Рома замечает меня первым. Вскидывает стакан, улыбается.

— О, Ульяна! — тянет он. — А мы тут за тебя переживали.

Делаю шаг вперёд, но Филипп хватает меня за запястье и не даёт сдвинуться.

— Как я и сказал, она в порядке. А тебе лучше уйти.

— Почему? — разворачиваюсь к нему. — Это же тоже часть посвящения. Почему я могу быть запертой, но не могу развлечься, а?

Я не хочу развлекаться, но не позволю ему собой манипулировать. Двух чёртовых поцелуев было вполне достаточно.

Вырываю руку, иду к Жене. Сажусь с ней рядом.

Она утыкается мне в плечо носом, бормочет нечленораздельно:

— Я такая пьяная, Уль… Мне так плохо… И так хорошо…

Мне кажется, она сейчас отключится. И я понятия не имею, как поведу её до общежития.

— Хочешь уйти, Жень?

— У-у. Это же посвящение.

Мне кто-то всучивает пластиковый стаканчик. Беру его машинально.

Филипп стоит у стены, смотрит на меня безотрывно. Как хозяин на вещь. И в его взгляде красноречивый приказ «не пить».

Но пошёл ты к чёрту, Филипп!

Рома пересаживается ближе ко мне, наклоняется, его губы почти касаются моего уха.

— Расслабься, Ульяна. Худшее позади, — шепчет он, кивая на стакан в моей руке. — Выпей. Отключи мозги.

Я смотрю на мутную жидкость. Потом на Женю, которая обмякла у меня на плече и бормочет что-то про звёзды на потолке. Потом на Рому, который улыбается так, будто он тут самый добрый человек на свете.