Книга Твое любимое чудовище, страница 45 – Кира Сорока

— Тихо, — шипит в ухо. — Тихо. Не дёргайся.

Он ведёт меня вокруг дома, прижимая к себе спиной, и я упираюсь, но его руки как тиски. Мы огибаем угол, и из темноты вдруг раздаётся мужской голос. Незнакомый. Ленивый и какой-то насмешливый тон.

— О, привет, младший брат…

Фил

— О, привет, младший брат.

Марк стоит у стены дома, прислонившись плечом к кирпичной кладке. Расстёгнутый пиджак, белая рубашка без галстука, в одной руке бокал, в другой сигарета. Вышел подышать с отцовской вечеринки и наткнулся на младшего брата, который волочёт куда-то девчонку с зажатым ртом.

Картина, конечно, шедевральная.

Ульяна дёргается, мычит что-то в мою ладонь, пытается укусить.

— Марк, — говорю ровно. — Иди обратно в дом.

Но он не из тех, кто послушает такого, как я.

Брат глубоко затягивается, выпускает дым через нос и разглядывает Ульяну так, будто пытается собрать пазл из того, что видит: балахон на мне, её перепуганные глаза, мою руку на её лице. Я прекрасно понимаю, какую именно картинку он сейчас складывает.

— Это что за представление? — в его голосе появляется то, что я ненавижу больше всего на свете. Забота. Осторожная, выверенная, как у врача, который старается не спровоцировать приступ у пациента. — Филипп, что происходит?

— Ничего, что тебя касается.

Марк ставит бокал на широкую отмостку. Щелчком отправляет сигарету в темноту и делает шаг к нам. Потом ещё один. Медленно, осторожно, с поднятыми ладонями, будто подходит к бешеной собаке.

— Давай спокойно, — голос у него ровный, размеренный, каждое слово как по линейке отмерено. — Ты сейчас отпустишь девушку. Мы спокойно поговорим. Хорошо?

Ульяна снова дёргается в моих руках, мычит что-то яростное в мою ладонь, упирается ногами в землю.

— Филипп, — Марк делает ещё один шаг и теперь стоит опасно близко. — Отпусти её. Сейчас.

В его голосе уже нет бархата. Появилась сталь. Та самая отцовская сталь, которая передалась ему по наследству вместе с фамилией, только у Марка она другого сорта. Отец пользуется ею, чтобы ломать. Марк — чтобы защищать. Меня в данном случае. И от меня самого.

— Ты не понимаешь ситуацию, — цежу сквозь зубы.

— Я вижу ситуацию, — отрезает он. — Ночь. Девчонка. Зажатый рот. Ты в каком-то ёбаном балахоне. Что мне ещё нужно понимать?

Он протягивает руку к Ульяне. Осторожно, ладонью вверх, как протягивают руку напуганному ребёнку.

— Я тебя не обижу, — говорит ей. — Дай мне руку. Я тебя отведу в дом.

— Марк, нет, — голос у меня срывается, и я ненавижу этот звук, потому что в нём есть что-то настоящее. Что-то, что я обычно не выпускаю наружу. — Не в дом. Она туда не войдёт.

— Тогда, блять, отпусти её! — произносит брат жёстко. — И объясни мне, что за хуйня тут творится!

Тут же дёргается вперёд, хватает меня за запястье. Пальцы у него сильные, цепкие, он сдавливает мне сухожилия, пытаясь оторвать мою ладонь от её лица.

И тут Ульяна вгрызается в мою ладонь и одновременно бьёт локтем мне под рёбра. Я одёргиваю руку и на секунду ослабляю хватку на её талии. Марк перехватывает Ульяну и оттаскивает от меня. Она бьёт его по рукам, и он тут же отпускает.

Ульяна оборачивается. Рвано дыша, переводит бешеный взгляд с меня на Марка и обратно.

Я делаю шаг в её сторону.

Марк тут же вклинивается между нами, спиной ко мне, и поднимает обе руки перед собой.