Книга Твое любимое чудовище, страница 49 – Кира Сорока

А значит, диагнозы Филиппа не выдумки и не преувеличение.

Он болен!

Филипп ставит кружку на стойку с таким глухим стуком, что я вздрагиваю.

— Ты закончил? — спрашивает он Марка.

— Вполне.

— Надеюсь, нагостился?

— Гонишь меня, братец? — вскидывает брови Марк, разыгрывая удивление и обиду. — Скоро уеду, не напрягайся ты так.

Филипп не двигается с места, Марк тоже. А я сижу на стуле, вжимая голову в плечи.

Напряжение, повисшее в воздухе, рассеивается от звука шагов в гостиной.

— Нинель? Нинель, вы дома? — слышим женский голос из гостиной.

Марк дёргает головой в сторону дверного проёма.

— К тебе пришли, Филипп.

Чудовище уходит, так и не сделав ни одного глотка из кружки. А вот взгляда меня удостаивает — опасного и красноречивого.

Этот взгляд словно говорит мне, что этот день тоже не пройдёт для меня спокойно.

Женский голос в коридоре вещает:

— Здравствуй, Филипп. Как прошла неделя?

Ответа я не слышу, потому что они уходят вверх по лестнице.

Марк задумчиво барабанит пальцами по столешнице и переводит на меня взгляд.

— Нора Александровна, — говорит он, будто отвечая на вопрос, который я не задавала. — Его психиатр. Ходит сюда каждое воскресенье уже четвёртый год. Хорошая женщина. Строгая, но терпеливая. Единственный человек, которого Филипп подпускает добровольно.

Не знаю, что на это сказать. «Спасибо за информацию»? «Мне всё равно»? Но мне не всё равно, и это бесит.

— Ешь спокойно, — Марк отлипает от островка и направляется к двери. Останавливается на пороге и добавляет: — Хочу, чтобы ты знала. Я защищал вчера не тебя от Филиппа, а Филиппа от тебя. И именно поэтому я прошу держаться от него подальше. А лучше переезжай в общежитие, о комнате я договорюсь.

Пялюсь на широкую спину Марка, пока она не исчезает из вида.

Совет «ешь спокойно» не действует. Больше кусок в горло не лезет.

Он защищал не меня!

И может помочь мне уехать!

Разве не это мне нужно?

Поднимаюсь на второй этаж, но, так и не зайдя в свою комнату, иду к лестнице в другом конце коридора. И впервые поднимаюсь на третий этаж.

Меня встречает огромный холл, бильярдный стол, окна, зашторенные плотной тканью. Здесь, на третьем этаже, совершенно непонятно, день сейчас или ночь.

И тут всего одна дверь, за которой и живёт моё личное чудовище.

Он как отшельник здесь и, чаще всего, видимо, предпочитает темноту.

Я медленно подхожу к этой двери, сама не понимая, зачем это делаю.

Страшно так, что даже дыхание становится рваным и поверхностным.

Прислушиваюсь, прижавшись ухом к двери.

Сначала ничего не слышно. Потом различаю голоса. Женский, ровный и негромкий, задаёт вопросы. Мужской, низкий, отвечает односложно. Слов не разобрать, только ритм разговора, как через толщу воды.

Потом его голос становится громче. Отдельные слова начинают пробиваться сквозь дверь.

«…не работают… третью неделю… какой смысл…»

Нора Александровна отвечает что-то длинное и спокойное. Я прижимаюсь к двери плотнее, хотя всё внутри орёт, что нужно уйти. Прямо сейчас развернуться и уйти.

Не ухожу.

«…эмпатия не вопрос тренировки, Филипп. Мы об этом говорили. Ты не научишься чувствовать то, чего не чувствуешь. Но ты можешь научиться распознавать…»

«А если я распознаю и мне плевать?» — перебивает он, и в его голосе что-то скрежещет, как железо по стеклу. — «Это тоже прогресс, Нора Александровна? Запишете в карточку — пациент успешно распознал чужой страх и ему понравилось?»