Книга Отличница для генерального, страница 12 – Екатерина Крутова

— Расскажи, что чувствуешь, — скомандовал Алекс. Его губы снова нашли ее шею, но теперь поцелуи стали кусачими, заставившими вскрикнуть.

— Мне нравится, — выдохнула она, и тут же покраснела от стыда и откровенности признания.

Александр откинулся назад, изучая реакцию.

— Честность — это хорошо. Теперь можешь задать один вопрос. Любой.

Аня прикусила губу. В голове крутились десятки вариантов, но язык выдал самое важное:

— Почему ты остановился?

Его глаза вспыхнули, а руки отпустили ее, скрестившись на широкой мужской груди.

— Потому что ты не готова.

— Мне двадцать два!

— А мне тридцать шесть. Возраст не показатель. Ты дрожишь не от желания, а от страха и сомнений.

Аня хотела возразить, но слова застряли в горле. Алекс был прав. Возможная порочность продолжения пугала больше, чем возбуждала. Хотя губы ныли, желая еще раз ощутить прикосновение этого властного, едва знакомого мужчины. Позволить ему продолжить или поступить правильно? Ни один выбор в жизни еще не казался таким сложным! И Александр не пытался упростить — просто сидел рядом, молча, глядя то на нее, то на ночной город и неторопливо потягивая остатки глинтвейна.

— Я хочу тебя… нарисовать, — осторожно разрушила тишину Анна, доставая из сумочки блокнот и карандаш. — Можно?

В этот раз мужчина взглянул на нее удивленно и даже как-то растерянно, но быстро вернул лицу надменно-насмехающееся выражение.

— То есть насчет живописи твоя анкета не соврала, — протянул он, милостиво кивая. Грифель мягко заскользил по бумаге, вырисовывая профиль, очерчивая линию скул, подмечая детали: тонкие шрамы на подбородке, почти незаметные под аккуратной бородкой, и на высоком лбу у самых волос, поперечные морщины между бровей, как от вечного недовольства, радужку в глазах, не чисто серую, как показалось в начале, а с проблесками стали штормового моря и глубокой синевы зимнего неба.

Набросок занял около десяти минут. Все это время Александр не сводил с Анны глаз, а она, привыкшая к натурщикам в мастерских, казалось, совершенно не замечала его взгляда, превратившись из смущенной девушки в творца-художника. Карандаш скользил по бумаге с уверенностью, которой не было голосе Анны и ее ответных поцелуях — робких, сомневающихся, пугливых. Александр наблюдал, как изменилось выражение девичьего лица — губы приоткрылись от сосредоточенности, брови сдвинулись, а в глазах появилась сила, которой он не чувствовал ранее в дрожащей на зимнем холоде неопытной птахе.

— Почему ты решила нарисовать меня? — спросил Алекс, когда она закончила и перевернула блокнот, показывая эскиз.

На бумаге он выглядел не просто красивым — он был живым. Суровым, ироничным, но в уголках глаз угадывалась усталость, а в изгибе губ — что-то неуловимо одинокое.

— Потому что ты не просто самовлюбленный нарцисс, каким хочешь казаться, — ответила она.

— О да, я очень сложный нарцисс, — рассмеялся мужчина, пытаясь скрыть внезапную неловкость. Тишина повисла между ними густая, как постепенно усиливающийся за стеклом беседки снег. Александр взял блокнот, долго разглядывал рисунок, а потом неожиданно вырвал страницу:

— Это мое.

— Эй! — Аня попыталась отобрать набросок, но мужчина был и сильнее, и проворнее.

— Диктуй номер, — из кармана рюкзака Алекс вынул ручку и перевернул эскиз, готовясь записывать. Через десять минут они спустились в лобби, откуда он вызвал ей такси.