Книга Отличница для генерального, страница 48 – Екатерина Крутова

Хватка на горле ослабла, позволяя кивнуть и прохрипеть тихое «Да». А затем, поняв, что Алекс больше не давит и дыхание восстанавливается, видно, сам дьявол дернул девушку за язык:

— Бабушка говорит: «крик, это признак бессилия».

И тут Александр взорвался — шагнул вперед, толкая ее спиной на стол, вновь сжимая горло, а внизу изгибая пальцы точно насаживал на крюк. Нависая над ней всей массой, он был страшен и силен. Все инстинкты Ани верещали о близком конце, о необходимости самообороны. Нехватка кислорода вызывала панику, требовала биться до последнего, кусаться, царапаться, пинаться, кричать, словом, делать хоть что-то ради свободы и выживания. Но… Это самое «но» заставило ее сесть за руль черной AUDI и отвезти «темного лорда» в замок из стекла и бетона. Это «но» скинуло руки Алекса в ванной, переключая управление на себя, и именно это чувство вело ее рукой, один за другим рисуя его портреты семь месяцев подряд. Она ждала его. Она его хотела. Она ему отдалась. И в этой женской жертвенной самоотверженности было куда больше силы, чем во всех командах разума вместе взятых.

Аня перестала бороться. Разжав ладони, она просто поймала невменяемый взбешенный взгляд и попыталась улыбнуться вопреки текущим слезам, вопреки боли, обиде и страху. Словно пытаясь невербально передать: «Я на твоей стороне. Я с тобой. Все будет хорошо». А после неожиданно для себя потянулась навстречу, обнимая, соединяя руки на широкой напряженной спине.

Ярость в глазах задрожала жарким маревом и поплыла, менялась, трансформируясь в непонимание, заменяясь каким-то животным страхом. Орлова почти не могла дышать. Мир постепенно темнел, сужаясь до взгляда Александра и все же тонкие руки обнимали спину, а ладони гладили напряженные мышцы, успокаивая и лаская.

Пальцы, сжимавшие горло, обмякли, отпуская, переместились выше. Сдавили щеки, вынуждая приоткрыть рот.

— Да чтоб тебя, Ань… чтоб тебя… — тихий, сдавленный не шепот, но свист через сжатые зубы.

И не успела девушка полноценно вдохнуть, как мужчина вновь лишил ее воздуха, накрыв губы отчаянным жестким поцелуем. Губы Алекса обрушились штормовым прибоем — резко, без предупреждения, с той же яростью, что минуту назад сжимала горло. Но теперь в этом не было насилия. Были боль и отчаяние, страх и беспомощность перед чем-то большим, недосягаемо непонятным и в то же время желанным.

Он целовал, словно пытался заглушить собственные мысли, отринуть самого себя, перечеркнуть то, что позволил себе совершить с ней только что. Ярость, до этого призванная разрушать, теперь требовала обладания. Зубы впивались в губы, язык вторгался в рот, а ладонь в паху больше не пытала, вымогая стоны и прощение.

Алекс подтолкнул Аню выше на стол, с грохотом смахивая на пол документы и папки.

Орлова ответила с той же силой. Вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, глубже, позволяя ему брать все, что он хотел. Тело еще дрожало от адреналина, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Но она не отстранялась. Потому что в этом поцелуе не было власти и подчинения. Только отчаяние и правда. То, что он не мог сказать словами. То, что она не понимала разумом, но чувствовала сердцем.

Их тела дрожали, дыхание срывалось, а сердца бились в унисон. Но вдруг Шувалов отпрянул. Резко отодвинулся, словно обжегшись. Отошел от стола, нервно поправляя на запястьях манжеты несуществующей рубашки.