Книга Измена: Заполярный Тиран, страница 49 – Магисса

— Там, скорее всего, Родион и его основная банда. Там — доказательства его преступлений: бочки с ядом и контейнеры с минералами. Там может быть транспорт. Может быть спутниковый телефон с усиленным сигналом. Может быть оружие. А может — засада и смерть, — честно ответил Тихон. — Мы не знаем точно. Но это наш единственный шанс получить хоть какой-то козырь. Захватить доказательства. Связаться с кем-то вне этого города. Или хотя бы добыть транспорт и топливо, чтобы уйти.

Он посмотрел на своих людей.

— Я никого не неволю. Риск огромный. Шансов мало. Но сидеть здесь — это сдаться без боя. Я иду. Кто со мной?

Трое его бойцов, не сговариваясь, шагнули вперед.

— Мы с тобой, командир, — сказал седой. Остальные молча кивнули. Их связывало нечто большее, чем служба — общая ненависть к Родиону, общая вера в Тихона.

Платон испуганно смотрел на них, потом на меня.

— Но… но это же… опасно… — пролепетал он.

— Опасно оставаться здесь, Платон, — мягко, но твердо сказал Тихон. — Решение принято. Готовимся к выходу. Немедленно. Пока остатки бури еще могут нас прикрыть. Времени нет.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была не только решимость, но и вопрос. Я знала, что он возьмет меня с собой, не оставит здесь одну. И я была готова. Страх никуда не делся, он ледяным комком сидел внутри, но рядом с ним разгорался и огонь — огонь надежды, огонь борьбы. Я кивнула ему. Молча, но твердо.

Стихия взбесилась. Я шагнул за порог своего дома — моей крепости, моего символа — и меня тут же попытались сожрать.

Ветер выл, как тысяча демонов, швыряя ледяную крошку с такой яростью, что она секла кожу даже сквозь дорогую ткань парки. Тьма была не просто отсутствием света — она была плотной, давящей субстанцией, полной треска статического электричества, которое, казалось, заставляло вибрировать сам воздух. Она пыталась проглотить меня, стереть, доказать, что есть силы, неподвластные Родиону Лазареву.

Какая наивность.

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается холодная, привычная ярость — не бессильное бешенство, которое охватывало меня при виде непокорства Февронии или ускользающего Медведева, а сфокусированная злость на самом факте сопротивления. Сопротивления мне. Я хозяин здесь. Этот город, эта земля, эти люди — все принадлежит мне. И какая-то аномальная вспышка на солнце не изменит этого.

Выйти было не прихотью, не бегством от удушья запертого дома, где воняло страхом и чужим потом. Это был расчет. Холодный, как лед под ногами.

Дом… он подождет. Феврония… она вещь. Дорогая, красивая, временами раздражающе непослушная, но вещь. Я оставил ее там, в этой ледяной ловушке, с умирающим очкариком и этой странной Лидией, которая казалась высеченной из того же промерзшего камня, что и скалы вокруг.

Пусть посидит. Пусть поймет до конца, чего стоит ее свобода, ее глупые попытки бунта. Мысль о ней вызывала смесь досады и собственнической злости. Ее лицо — бледное, с синяками под глазами, которые она так тщательно пыталась замазать, но главное — с этим новым, упрямым блеском в глазах после порки…

Это бесило. Она должна была сломаться, стать прежней, послушной куклой. А она… она смотрела так, будто у нее еще осталась воля. Это нужно было исправить. Окончательно. Потом. Когда разберусь с главным.