Книга Измена: Заполярный Тиран, страница 54 – Магисса

И я больше не могла сопротивляться. Накопившееся напряжение, страх, благодарность, отчаянная жажда жизни и нежности — все это смешалось в одном порыве. Я приподнялась и поцеловала его. Он тут же проснулся, его глаза распахнулись, в них на мгновение мелькнуло удивление, а затем — узнавание и ответное желание.

Он обхватил мое лицо ладонями, его поцелуй был уже не таким, как в кабинете Родиона — не отчаянным, а глубоким, уверенным, полным нежности, которую он так долго скрывал. Я отвечала ему с той же страстью, растворяясь в его объятиях, забывая обо всем на свете. Одежда мешала, холодный воздух касался кожи, но нам было жарко.

Мы были вместе, живые, посреди всего ужаса, и это было единственное, что имело значение. Эта ночь была нашей — украденной у бури, у смерти, у Родиона.

* * *

…Утро застало нас спящими в объятиях друг друга на узкой кушетке, укрытых старым больничным одеялом. Первым я услышала тихий стук в дверь. Потом чей-то голос: «Командир? Феврония Игоревна? Вы там?»

Мы резко сели, пытаясь привести себя в порядок. Тихон быстро натянул свитер, я поправила волосы. Дверь приоткрылась, и в щель заглянул… Платон.

Он замер на пороге, увидев нас — растрепанных, сидящих слишком близко на одной кушетке. Его взгляд метнулся от меня к Тихону, потом снова ко мне. На его лице отразилась сложная смесь чувств — удивление, боль, понимание и какая-то глубокая, тихая печаль. Он тут же отвел глаза, его щеки залил румянец.

— Простите… я… я не хотел… Игнат сказал, вы здесь… Я просто хотел узнать… как вы… — пробормотал он, запинаясь, и быстро скрылся за дверью.

Неловкость повисла в воздухе. Я почувствовала укол вины. Бедный Платон… Он заслуживал лучшего, чем стать свидетелем чужого, так не вовремя обретенного счастья.

Тихон тоже помрачнел. Он поднялся, подошел ко мне.

— Пора, Фея. Нужно идти.

Мы вышли в коридор. Платон стоял у окна, глядя на улицу.

Буря почти утихла. Ветер еще посвистывал, но снег уже не летел стеной, сквозь разрывы в облаках пробивался слабый, серый свет — предвестник не рассвета, но окончания полярной ночи. Город лежал под толстым слоем снега, тихий, белый, словно заново рожденный после шторма.

Я подошла к Платону. Он обернулся, во взгляде его уже не было той неловкости, только тихая грусть и усталость.

— Платон, я… — начала я, не зная, как подобрать слова.

— Все в порядке, Феврония, — перебил он меня мягко. — Я все понимаю. Правда. — Он посмотрел на меня прямо, и я увидела в его глазах не только пережитый ужас, но и прежнюю ясность мысли. — Он… Лазарев… он чудовище. То, что он сделал… со мной, с вами… с этим городом… Это… это должно быть остановлено. Вы… вы не вернетесь к нему?

— Никогда, — твердо ответила я. — Никогда, Платон. Я лучше умру здесь, чем снова окажусь в его власти.

Он кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Я рад. Вы… вы заслуживаете… свободы. И… счастья. — Он снова отвел взгляд. — Я… я помогу, чем смогу. Если… если я смогу.

В этот момент в коридор вбежала одна из медсестер, ее лицо было бледным от страха.

— Там… на улице! Люди! Много! Вооружены! Они идут сюда! Целая банда!

Сердце рухнуло.

Буря кончилась.

И он пришел.

Тихон и его люди мгновенно забрали оружие и заняли позиции у окон, выходящих на улицу. Я подбежала к одному из них.