Книга Пташка Барса, страница 157 – Ая Кучер

— Ну… Она родила тебя… – неуверенно говорю я.

— Меня? Ради тёплого места. Залетела от моего отца, влезла в его семью, как гнида в трещину. Жену его довела до нервного срыва, та ребёнка потеряла. И всё ради бабок. Поняла, пташка? Не любви. Не семьи. А чтобы колготки дорогие носить и духами обливаться. Бабки были смыслом. А я – способ их добыть. И, к слову, весьма хуевый.

Барс откидывается, снова делает глоток. Внутри будто что-то сжимается, ломается, трескается по швам.

История, которую рассказывает Самир, не просто болезненна – она чудовищна.

Я смотрю на Самира. На этого огромного, опасного мужчину, который держит в себе столько боли, сколько вряд ли выдержал бы кто-то другой.

И думаю о его братьях. Они были детьми, когда всё это началось. Когда их мать потеряла ребёнка. Когда в их дом влезла чужая женщина – и вросла в него занозой.

И никто их не спрашивал. Никто не защитил. Их тоже предали. Их детство тоже раскололось.

Да, я всё ещё злюсь за подставу. Что один из них притащил меня сюда. Но сейчас мне их жалко. Всех.

И Самира – больше всех.

Он просто появился. Маленький, беззащитный. Его не ждали. Его не хотели. Его использовали.

Как же ему было плохо, наверное. Одиноко. Мрачно. Когда некуда идти. Некому прижать.

Я опускаю взгляд, глотаю слёзы, что подступают к глазам. Потому что нельзя плакать. Не рядом с ним.

Я прижимаюсь к мужчине сильнее, пальцами скользя по рёбрам под футболкой.

Самир горячий, как будто в нём до сих пор пульсирует злость, кипит яд, а я будто пытаюсь обнять раскалённый металл. Но не отстраняюсь. Не могу.

Молча провожу губами по его широкой, обветренной челюсти. Прокатываюсь губами выше, чуть касаюсь скулы.

Словно прошу прощения за весь этот ужас, в который его окунули с рождения. Хотя знаю – ему не нужно ни сочувствие, ни доброта.

Он сам – как гильотина. Но внутри меня всё разрывается.

Я не знаю, как выразить поддержку. Не знаю, нужна ли она ему. Может, это слабость – пытаться его обнять.

Может, он вырвется, оскалится. Но я просто не могу стоять в стороне. Сердце будто взорвалось и теперь сыплет пеплом по всему телу.

— А потом она съебалась, – скалится Барс. – Походу новый кошелёк нашла. Да и похер.

Он почти усмехается, но в этом оскале – нет веселья. Только лезвие. Его губы дёргаются, но лицо каменеет.

Плечи Самира будто расширяются, он напрягается, словно волк, почуявший опасность. Или боль.

Нет. Не похер ему.

Я дышу ему в шею, чувствую, как под моей ладонью его грудная клетка ходит, как сердце бьётся неравномерно.

— Ей же хуже, – шепчу. Касаюсь губами уголка его рта. – У неё нет шанса увидеть, как много ты добился. Очень многого, я уверена.

Потому что Самир не обычный. Такие, как он, не появляются из ниоткуда. Их формуют, как оружие. Из боли, из грязи, из криков.

Он не просто выжил. Он поднялся. Он стал силой, с которой считаются. Стал тем, чьё имя шепчут в коридорах, боятся называть вслух.

Он страшный. Он опасный. Но этот огонь внутри – он не из злобы. Он из того, что его всю жизнь пытались потушить, но не смогли.

И теперь он сам выбирает, кого сжечь.

Я чувствую благоговейный страх. Щемящую гордость. И какой-то совершенно безумный трепет.

Хочется схватить его за плечи и кричать всем, кто когда-то не принял его, кто отвернулся: посмотрите, что вы потеряли. Посмотрите, кем стал этот мальчик, которого никто не хотел.