Книга Метод чекиста, страница 44 – Валерий Шарапов

Там был обширный подвал. Стоял привинченный к полу стул. Стол — тоже привинченный, с яркой лампой, которая была направлена допрашиваемому прямо в глаза.

На стул Стихоплета усадили. Колпак содрали. И тут же услышали:

— Я ничего не делал! Ничего не скажу!

Это «ничего не скажу» и было причиной того, что его допрашивали не в милиции, а здесь. Жора сколько ни попадался, ни разу не давал признательные показания. Даже если на него сто человек покажут. Какой-то психический бзик. И вообще он был тем еще психом. Оказавшись в так хорошо знакомой милицейской обстановке, так и будет молчать, врать, извиваться и требовать прокурора. Конечно, обломается, но на него уйдут наше драгоценное время и вовсе не бесконечные силы.

— Правда? — удивился я, нагибаясь над ним.

— Ничего не делал! — долдонил он любимую присказку. — Власть превышаете.

— Да ну… Ты что, правда думаешь, мы из уголовного розыска?

— Ну не из блатных же!

— Точно. Мы где-то посредине. Те, кто улаживает проблемы. Иногда окончательно.

Стихоплет непонимающе посмотрел на меня.

— Понимаешь, Жора, от тебя очень много шума. Ты как кирпич, который уронили в воду и от которого круги идут, мешают уточкам корм клевать. Мокруха, шум, кровные обиды. Ты мешаешь работать.

— Кому?

— Тому, кто делает дела… Долго объяснять, все равно не поймешь.

Главное — напустить туману. А уж живое воображение поэта-воришки само дорисует нужные страшненькие картины.

И это срабатывало. Он поежился, понурился. Уверен, что в голове его сейчас царил полный кавардак.

— А что я сделал-то? — опасливо спросил он.

— Двух человек пристрелил. Можно сказать, единокровных твоих братьев по ремеслу! И еще спрашивает!

— Они меня на ножи хотели поставить! — воскликнул он. — Если б не волына!

Ну вот и отлично. Начал откровенничать, купился, значит, на нашу довольно абсурдную сказочку. Милиции он такого никогда бы не сказал, а здесь уже дискутирует, объясняет мотив. Давай и дальше так же, дорогой. Только не останавливайся.

— Врешь же. Ты просто хотел их завалить! — вдруг что-то толкнуло меня, и я выдал эту фразу.

Тут Стихоплет распрямил плечи. И его понесло. Полностью оправдал свою репутацию опасного психопата, одержимого дикими идеями.

— В этом мире какое-то право имеют только поэты и герои. Все просто, как в седой Античности.

— С чего это? — заинтересовался стоявший за его спиной Добрынин, уже засучивший выразительно рукава.

— Поэты — душа мира. А герои — его руки.

— С поэтами понятно, — согласился я. — А герои? Это кто? Чкалов, что ли?

— Да какой Чкалов. Они винтики. Герои — это кому не писаны ни человеческие, ни государственные законы. Которые совершают поступок. И сами отвечают за него.

— И кто у тебя такой герой?

— Ну, я был герой, когда застрелил этих… Вон, Германец был настоящий герой. Ни привязанностей, ни обязанностей — только деяние. Пусть жестокое. Но это подвиг!

— Германец? — переспросил я, и сердце радостно екнуло — это же предводитель той самой шайки, что убивала водителей. — Это который всех встречных и поперечных отстреливал?

— Это подвиг. Он поставил себя выше человеческого. Сестру свою двоюродную убил, которая хивру попалить хотела. Не дрогнувшей рукой. Он поставил себя выше всего людского. Даже родственных уз. Он герой! И это был подвиг!