Книга Девушка для услуг, страница 29 – Сидони Боннек

На календаре вторник. Начинается завтрак. Джеймс уехал, оставив после себя на столе колючие крошки. Я режу фрукты на дольки. Эта неделя длится бесконечно. Вдобавок Моника выглядит как-то странновато. Хотя… если ее не знать, это почти незаметно. Стараюсь не пялиться на нее, наблюдаю исподтишка. Ее волосы лежат сегодня чуть иначе: одни завитки не совсем ровные, другие, как бы это выразиться, выглядят приплюснутыми, а глаза… Они открыты не так широко, как всегда, и под ними пролегли тени. Саймон сегодня очень возбужден, вертится во все стороны, громко распевает, и Льюис гладит его по руке, чтобы утихомирить. Братья очень привязаны друг к другу; похоже, что старший заражает младшего своим спокойствием. Хотя ему всего десять лет, он ведет себя как взрослый.

Моника избегает моего взгляда, молча прихлебывает свой чай. А я занимаюсь обычным утренним делом: режу на кусочки бананы, яблоки, апельсины, грейпфруты, клубнику – в этом деле я уже чемпионка. Раскладываю фрукты по белым фаянсовым чашкам. Потом споласкиваю руки и вытираю их голубым полотенцем с белой каймой. Все едят, никто меня не благодарит.

Когда Моника возвращается со своей гимнастики, я стою на коленях посреди груды грязного белья, сортируя его: одна часть пойдет в стиральную машину прямо сейчас, вторая – чуть позже. А она смотрит на меня сверху вниз – шикарно одетая, красивая, свежая, как роза. Меня подмывает спросить, почему она швыряет белье своих домочадцев на пол у лестницы, а не оставляет у порога их спален, – так было бы менее унизительно. Но ее невинный, радостный вид заставляет меня прикусить язык. Наверно, она просто не сознает, как это бестактно по отношению ко мне, считает вполне нормальным. «Просто удивительно!» – думаю я.

Сейчас от ее утреннего мрачного настроения не осталось и следа – это совсем другая Моника.

Она с облегченным вздохом снимает кроссовки и ставит их у двери. Входит в столовую, где я расставила гладильную доску, и молча располагается за большим обеденным столом. Вынимает из своей шикарной дамской сумки ежедневник, распухший от записей, – эдакое чудище в черной кожаной обложке. Надевает очки в черепаховой оправе и погружается в чтение этой своей книги жизни. Я ничего не вижу со своего места, а ведь мне страшно хочется разузнать о ее отношениях с людьми, о ее занятиях, о том, где она бывает и с кем встречается, какие у нее обязанности и развлечения, – словом, обо всем том, что она подчеркивает или вычеркивает в своем блокноте. Хорошо бы полистать этот пухлый кондуит, который выглядит таким сверхважным. Но нет, невозможно даже определить, что именно занимает мою хозяйку, – сегодняшняя дата или завтрашняя. Внезапно она обхватывает голову руками, и ее лицо мрачнеет. Потом отлистывает назад несколько страниц, просматривает записи, сравнивает их, и вид у нее при этом крайне недовольный. Вырывает один листок и, скомкав, бросает на стол.

Вздыхает. Встает, идет в кухню, наливает себе стакан воды и возвращается. Подходит к огромному окну гостиной. Хоть убей, не понимаю, что может так утомить неработающую женщину. Я уже рассортировала белье и собираюсь гладить выстиранные рубашки; это займет у меня часа два, не меньше, так что мне некогда плакаться на свою судьбу. Моника снова подходит к столу и к предмету своего гнева. Сердито захлопывает ежедневник, прячет его в сумку от «Ив Сен-Лоран» и поворачивается ко мне со словами: