Книга Бездна и росток, страница 13 – Dee Wild

Не дождалась. Разминулись на мгновение – я сделала шаг в жизнь, а она – в мясорубку. И внутри что-то сорвалось с цепи. Не желание даже, а голод. Звериный, рвущий внутренности спазм – увидеть её, вдохнуть её запах, вцепиться пальцами в её живое тело и никогда не отпускать. СЕЙЧАС ЖЕ.

Но её не было.

Пустота обрушилась обвалом, похоронив под собой хрупкий восторг от новой руки. Где она? В какой дыре? Кто посмел её отпустить? Мысль о каком-то отряде, о командире, который отдавал ей приказы, вызвала прилив такой беспредметной ярости, что новая, живая ладонь непроизвольно сжалась в кулак, и под тонкой кожей заныли ещё неокрепшие кости.

Наружу рвался крик, и я зажмурилась, чтобы задавить его. Под веками запрыгали кровавые блики. Глубокий вдох – и в лёгких снова что-то захрипело.

«Нет. Не сейчас. Ты не имеешь права на слабость. Слабость убьёт. Сперва – выжить, а уже потом – ждать».

Я снова была одна. Совершенно одна в этой стерильной комнате, под недремлющим оком камеры, через которую на меня таращился дед. Вдобавок мне снова, в который уже раз предстояло пройти сквозь мучительное восстановление – ещё со времён интерната я помнила, каких усилий стоило преодоление собственной немощи.

Отгоняя подальше тёмные мысли, я спросила Ваню:

— Расскажешь, что с тобой приключилось после Алтая?

По развернувшемся вновь полотну поползли буквы:

«Представь себе на минутку, каково это – ослепнуть, оглохнуть и лишиться всех остальных чувств. Выключиться из мира… Когда меня взяли на корабле, для меня наступила ночь. Бесконечная, вечная, чёрная ночь, но это была не смерть – я всё ещё мог думать. Поначалу… был только ужас. Абсолютный. Я бился в этой пустоте, как мотылёк в банке. Где я? Жив ли? Мозг, лишённый внешних импульсов, начал пожирать сам себя. Я чувствовал, как трещит рассудок, я буквально колотился воображаемой головой о воображаемую стенку. Не было даже пульса, который мог бы дать ритм… А когда устал, начал вспоминать стихи, сказки, рассказы, фильмы – всё, что когда-либо читал или смотрел… Вспоминал прочитанное, увиденное. К моему удивлению, это было неожиданно легко и приятно – мне ничто не мешало, не отвлекали никакие внешние ощущения… Затем наступила тишина. Не пустота – тишина. Я сдался и перестроился. Я отключился от «там» и погрузился в «здесь». И понеслось… Отключённый от внешнего мира, я сочинял рассказы, которые никто не прочтёт, видел картины, которые никто не увидит. Я был богом собственного, идеального мира. И даже придумал религию. Без грехов, без паствы… Только я и мои догматы».

Текст остановился. Дядя Ваня закончил словоизвержение.

— Когда порадуешь выступлением в местном литературном кружке? — полушутливо спросила я.

«Не дождёшься. Я творю в стол, исключительно для себя… Так вот, о чём это я? Да… Потом интегровцы стали подключать меня к компьютеру, чтобы побеседовать. Давали насладиться какой-никакой, а компанией. Особо не наседали, потому как я человек пожилой, у меня с сердцем плохо, к тому же я теперь апогей беспомощности. Но поговорить я люблю, поэтому рассказывал им всё подряд – всё, что они и без меня знали. Где сели на меня, там и слезли, а потом опять выключили, и я вернулся к уже привычному одиночеству. А всплыл на поверхность только здесь, в этом самом доме».