Книга Бездна и росток, страница 177 – Dee Wild

Она не спросила «почему». Она молчала. Поняла.

— Я больше не буду подвергать вас опасности, — сказал Лео. — Моё время на исходе. Но я, кажется, только теперь кое-что понял в этой жизни…

Мужчина вышел наружу и сделал несколько неверных шагов к ограде. Пошарив за сиденьем, я нащупала лежащий в нише арбалет. Алиса в полной тишине помогла его достать, и в ладонь лёг тяжёлый приклад самострела.

Приоткрыв дверь, я спрыгнула на землю и огляделась по сторонам. Тотчас сбоку зашуршали кусты, сквозь ветви продрался заражённый в сером оборванном костюме и трусцой припустил в мою сторону. Я вскинула арбалет, прицелилась аккурат между глаз, выдохнула и отсчитала три секунды.

Обезображенная гримасой голова в прицеле приблизилась, и я нажала на спуск. Болт со свистом сорвался с направляющей и вонзился в череп доходяги по самое оперение. Тело рухнуло в пыль.

Болт торчал из черепа, как вбитый гвоздь. Вытаскивать – значит пачкаться в заразе, терять время. Значит, ещё один в расход. Значит, осталось три… Я механически взвела арбалет, чувствуя, как в животе закипает знакомая, холодная злость на этот мир, где даже смерть приходится считать, как патроны.

А Леонардо даже не обернулся – он заворожённо глядел на церковь. Потом опустил взгляд на руки – они тряслись, словно у больного Паркинсоном.

— Моё предложение всё ещё в силе, — сказала я, закладывая новый снаряд под прижимную пружину.

— Не надо, — не оборачиваясь, ответил он. — Не бери на себя этот грех. Его хватит и на мою душу.

Горький смешок сам сорвался с моих губ. «Что за душа? Что за грех? Я уже давно потонула в нём, ну а здесь, в этом аду, единственный грех – это слабость».

Леонардо раскинул руки, глядя ввысь, на покосившийся крест, на грубые доски церкви, на белеющее небо, и воскликнул:

— Так хочется задержаться здесь подольше! В этом прекрасном мире! — Затем голос стал тихим, почти мечтательным: — Всё вокруг такое… невыносимо красивое, — выдохнул он с восторгом, от которого похолодела спина. — Каждая выбоина на камне, каждый изгиб ржавой ограды… Они поют. Ты слышишь? Всё хочется рассмотреть, запомнить, слизать, как мёд…

— Вот только главное не обещать себе слишком много, — вырвалось у меня вдруг – зло и саркастично.

Прикрытая водительская дверь вдруг распахнулась, из неё выпрыгнул Оскар и в три скачка оказался возле хозяина. Встав на задние лапы и опёршись на мужчину передними, пёс жалобно заскулил.

— Дружище… тебе придётся остаться с ними. — Голос Лео внезапно охрип, задрожал. Он прижал морду пса к своей щеке, чувствуя на коже шершавый, тёплый язык. Его рука вцепилась в загривок Оскара – не лаская, а удерживая, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. — Мне пора… А ты… ты иди. Слушайся Лизу. Она… она своя.

Собака всё лизала человеку лицо, а человек ласково трепал животное за холку. Они застыли, словно высеченные в камне – человек и его друг.

И тут Леонардо повернул голову. Его глаза… Я не видела этого раньше, потому что Рамон преобразился тихо, накачанный снотворным. А теперь я воочию наблюдала, как алый туман заливал белок, сливаясь с радужкой в одно кровавое болото. Зрачки, ещё секунду назад отзывавшиеся на свет, теперь были лишь тёмными дырами в этой красноте. Не страшными. Пустыми. В них не осталось ни просветления, ни страха – только плоский интерес. Пока не голодный, но уже неживой. Зеркала души затянулись матовой плёнкой.