Книга Хеллоу, Альбион!, страница 127 – Алексей Хренов

— Arrendetevi, cani! Сдавайтесь, собаки! — заорал усатый, наводя на Кокса ствол своего карамультука, из которого, казалось, сейчас вылетит не свинец, а птичка, как у клоуна в цирке.

Кокс обернулся. У него было ровно полсекунды, чтобы дёрнуться.

Прадедушка-револьвер пёрданул ничуть не хуже пушки самого Нельсона. Дымное облако, искры, запах сгоревшего пороха, который, казалось, остался ещё с прошлого века. С двух метров пуля прошла в миллиметре от виска Кокса, оставив на коже кровавую дорожку, и ушла в рубку, где пробила деревянную переборку с такой лёгкостью, будто та была сделана из промокашки. Дыра на входе выглядела аккуратно — сантиметров пять, не больше, — но на выходе из переборки вылетела половина квадратного метра с роем щепок, словно кто-то выстрелил из дробовика по фанерному забору.

Кокс рухнул на палубу, хватаясь за висок. Не от боли — царапина, ерунда, — а от контузии, от этого чудовищного грохота, от того, что мир на секунду перестал существовать, а потом собрался обратно уже с другой геометрией.

Граббс шагнул вперёд, схватил усатого агрессора за шиворот и с хрустом приложил его головой о мачту, на секунду замер, будто прикидывая, что с этим добром делать дальше. Итальянец обмяк, револьвер выпал из руки и с глухим стуком покатился по палубе.

— Не пора ли тебе освежиться, — пробормотал Граббс без особой злобы.

Он перехватил пленника поудобнее, развернулся и, не утруждая себя лишними церемониями, одним движением отправил его через борт. Тело коротко шлёпнуло о воду, подняв брызги, и исчезло за кормой, оставив после себя только круги на поверхности.

Молодой итальянец с ножом бросился вперёд, целясь туда, где лежал командир. В его глазах была та смесь ужаса и решимости, которая делает человека опасным, даже если он вчера просто вязал узлы и трескал макароны.

Хиггинс стоял шагах в десяти. У пулемёта. И он рывком развернул адскую машинку и нажал гашетку.

Очередь вышла короткая. Но с десяти метров. Для двенадцати и семь десятых миллиметра это можно считать в упор.

Три пули. Первая вошла в грудь, вторая — в живот, третья ушла куда-то в сторону головы. Они сделали своё дело так, как это умеют делать только крупнокалиберные пули. То, что было человеком, перестало им быть сразу и безвозвратно. Мгновенно. Без крика, без паузы, без того драматического замедления, которое показывают в кино. Просто — была фигура, и вдруг её не стало. Точнее, она стала чем-то другим. Чем-то, что не имеет формы, не имеет смысла, не имеет ничего общего с тем парнем, который секунду назад махал тут здоровенным ножом.

Это нечто снесло в секунду за борт.

Хиггинс застыл. Пулемёт в его руках дрожал мелкой, нервной дрожью. Он смотрел, и его лицо приобрело подозрительный оттенок.

Он выпустил пулемёт, повернулся к борту.

И его вывернуло. Долго. Так, что желудок, казалось, пытался покинуть тело через рот, чтобы больше никогда не участвовать в таких сценах.

Граббс постоял секунду, глядя на происходящее, потом отряхнул руки, словно избавляясь от лишнего груза, и повернулся обратно к Хиггинсу.

Он посмотрел на Хиггинса, и его лицо пыталось изобразить бодрость, но бодрость никак не лезла в то выражение, с которым обычно смотрят на последствия работы крупнокалиберного пулемёта в кокпите кораблика.