Онлайн книга «Оревуар, Париж!»
|
Жизель Жюнепи хотела в авиацию не из каприза и не ради фотографии в газете. Она просто не видела для себя другой жизни. Ещё в тридцатые годы она получила гражданский диплом пилота и летала с тем спокойствием, с каким другие ходят пешком. Самолёт для неё не был романтикой. Он был её инструментом. Когда весной 1940 года появился закон, позволявший женщинам вступать в ВВС как вспомогательному персоналу с перспективой стать пилотами, Жизель пришла добровольно защищать свою любимую Францию. В Бордо-Мериньяк её направили на подготовку вместе с Элизабет Лион и Мари-Адель Лейде. Из троих только Лион смогла пройти по формальным требованиям — транспортная лицензия и сто часов налёта. Жизель налёта не добрала. Закон был новенький, но арифметика — старая. Женщинам в авиации не место. К штурвалу её не допустили. Она не хлопнула громко дверью. Она осталась. Её направили в группу бомбардировочного командования II/19 — переучиваться на новые американские DB-7 «Бостоны» — штурманом. В нос самолёта — к крошечному столику с картами, транспортиром и карандашом. К ветру, поправкам на снос, расчёту времени и высоты. К тем самым цифрам, без которых даже самый смелый пилот летит исключительно в сторону «примерно туда». Жизель была маленькой, худенькой, почти хрупкой на вид. Чёрная копна непослушных вьющихся волос вечно норовила вырваться наружу, поэтому она стригла их коротко и безжалостно, а остатки упрямо запихивала под шлемофон. В форме и ремнях «Бостона» она казалась ещё меньше, почти ребёнком — но стоило ей открыть карту и начать считать курс, и становилось ясно, что в этой хрупкой фигуре уместилось куда больше твёрдости, чем во многих широкоплечих пилотах. Она летала с Элизабет Лион. Лион держала ручку управления, Жизель командовала и выдерживала направление. Работали ровно, без сантиментов и без разговоров о правах женщин. В воздухе нет гендерных дискуссий. Там есть высота, курс и остаток топлива. В тот вылет всё шло как обычно — спокойно и даже скучно, пока снизу вдруг не проснулась немецкая зенитка. Сначала хлопнуло где-то рядом. Потом ближе. А потом по фюзеляжу простучали осколки, будто самолёт внезапно попал под дождь из гвоздей. «Бостон» дёрнулся, закашлялся мотором и явно дал понять, что ему это развлечение не понравилось. Лион тянула машину домой, как обиженную лошадь — упрямо, осторожно и с уговорами. Посадка вышла резкой и грубой, и совершенно не в её стиле. У Лион оказалась рана в плече и сотрясение остатков мозга внутри черепной коробки, как выразился врач-шовинист. Остался одинокий самолёт с несколькими пробоинами, с одиноким штурманом, по совместительству числящимся командиром. Жизель бегала, убеждала, грозилась, плакала и никого не могла убедить. Она в расстройстве залезла в свою кабину с планшетом под мышкой, спокойная, почти невозмутимая, и устроилась там, свернувшись в клубочек, с трудом сдерживая слёзы. Пилотов хватало, а вот боеготовых машин — нет. Фронт требовал машины в воздухе, а не разговоров на земле, и её «Бостон» застрял в самом дальнем конце списка на ремонт и обслуживание. 26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от города Блевиль, 100 км южнее Парижа, Франция. По обшивке «Бостона» вдруг громко постучали — так, будто самолёт собирались арендовать на свадьбу, а не чинить. |