Книга Оревуар, Париж!, страница 120 – Алексей Хренов

Цветные линии пересекались, прерывались, всплывали, раздваивались и снова сходились. Названия станций звучали как заклинания. Он прищурился, наклонил голову, повернул карту, потом ещё раз прищурился.

— Значит, если мы здесь… — пробормотал он, водя пальцем по бумажке. — То вот эта синяя должна… нет, подожди. Это же фиолетовая. Или она тоже синяя?

Жизель стояла в стороне, заинтересованно разглядывая Лёху.

— Это очевидно, — сказала она наконец, смеясь. — Ты австралиец.

— Почему сразу австралиец?

— Потому что у вас в пампасах нет метро! Сейчас ты разглядываешь карту вверх ногами.

— У нас нет пампасов!

Поезд загудел где-то в тоннеле. Жизель тяжело вздохнула, шагнула к нему, взяла за руку и потянула его к нужной платформе.

— Я почти разобрался.

— Конечно, — сказала она. — Ещё неделя, и ты бы, возможно, даже уехал в правильную сторону. Ты кстати не дальтоник? — повергла она его в шок.

И повела его дальше, не отпуская руку, чтобы не потерялся в цветах и направлениях столицы.

Пригородный поезд до Ле Бурже — не роскошный экспресс. Вагоны третьего класса. Деревянные сиденья. Скрип при каждом толчке. Копоть на окнах, которую бессмысленно было стирать — она возвращалась через пять минут.

Они устроились у окна. Жизель смотрела наружу с видом человека, который занят исключительно ландшафтом. Лёха смотрел на неё и думал, что эта война — странная штука. Одни отступают к морю, другие делают вид, что ничего не случилось.

По времени процесс занял около тридцати минут. Париж постепенно редел, дома становились ниже, между ними появлялись склады, мастерские, полосы пустырей.

Их самолёт стоял в дальнем углу, за ангарами технической службы, будто наказанный и поставленный в угол подумать о своём поведении.

Лёха обошёл машину, внимательно рассмотрел поврежденное крыло, забрался на крыло и полез внутрь. В дальнем уголу, за сиденьем вытащил аккуратно завернутый свёрток. Он развернул уголок, заглянул и удовлетворённо хмыкнул.

— Заначка на месте, — негромко сказал он.

— Что на месте? — отозвалась Жизель из своей кабины.

— Вера в человечество на месте.

Он аккуратно изъял большую часть наторгованного честным и непосильным трудом, убрал заначку обратно, закрыл панель и выбрался наружу, весь в пыли и счастье.

Механики подтянулись быстро. Французы в засаленных комбинезонах, с усталыми лицами людей, которые которые работают не за славу и не за медали.

— Не вижу пока ничего страшного, — сказал старший, щурясь на крыло. — Клепальных работ на несколько дней.

— А геометрия? — спросил Лёха.

Механик пожал плечами.

— Да не понятно, пошла она или нет. Так, на взгляд вроде как и нет. Лонжерон живой. Если бы пошла — мы бы увидели.

— А если не увидите?

— Тогда ты увидишь или ощутишь это в воздухе, — спокойно ответил француз и почесал затылок.

Лёха посмотрел на них внимательно.

— Обещаю личные премиальные за самоотверженную работу. За день успеете?

— Два и то, если не отрываться. Запчатей то нет, будем изображать художественную самодеятельность.

Пару дней машина стояла раскрытая, как пациент на операционном столе. В ангаре в это время стучали молотки и щёлкали заклёпки, и крыло медленно возвращалось к жизни.

А Лёха эти два дня счастья провел с Жизель в Париже.

Утром и днём Жизель держалась безупречно. На людях она была весёлой и лёгкой, совершенно не подходящей к нервному военному Парижу. Они, разумеется, были просто одним экипажом — по её официальной версии.