Книга Оревуар, Париж!, страница 17 – Алексей Хренов

— Там твоих двенадцать и семь всё равно нет, это не наш калибр, — сказал Поль буднично. — А наши семь и пять ты найдёшь в любой дыре.

И, не давая времени на возражения, организовал ему взамен другой самолёт.

Лёха посмотрел на него и сразу понял, что это как любовь с первого взгляда. Или да, или нет. И пока он был не готов ответить.

Этот «Кёртис» был латанный-перелатанный, с незакрашенными латками на крыльях, словно его собирали из воспоминаний, слухов и пары честных проклятий. Четыре пулемёта — все из ремонтной части, — и вид у него был такой, будто машина уже всё повидала и теперь просто хочет, чтобы ей дали спокойно отправиться на запчасти.

— Зато надёжный, — с тем же чеширским выражением добавил Поль. — Новьё! Только что из ремонта!

Лёха вздохнул, провёл рукой по фюзеляжу и понял, что песня уже закончилась, а горчица всё ещё жжёт.

16 мая 1940 года, штаб 4-й бронетанковой дивизияи, пригороды Сиссон, 35 км от города Реймс, Шампань, Франция.

Де Голль не спал вторые сутки.

Сначала потому, что некогда было. Потом — потому что сон показался ему роскошью, недопустимой в момент, когда страна трещала по швам, а фронт существовал уже скорее на бумаге, чем в реальности.

Ещё вчера утром он командовал полком у Меца, привычно игнорируя половину приказов и пытаясь удержать танки в кулаке, а не раздать их поштучно, как того требовали очередные вопли из штаба. К вечеру того же дня он уже ехал бригадным генералом на северо-запад, в сторону Лаона, с новой дивизией, которой, по сути, ещё не существовало. Была лишь формулировка — 4-я бронетанковая дивизия. Всё остальное предстояло собрать из обломков, остатков, брошенных частей, случайных батальонов и техники, уцелевшей больше по недоразумению, чем по плану.

Он собирал её по дорогам. По обочинам. По паркам техники. По штабам, где ещё оставались офицеры, не успевшие сбежать или запутаться в приказах начальства. Связи можно сказать не было. Карты устарели быстрее, чем их успевали раскладывать. Части числились там, где их уже не существовало, а те, кто реально стоял на позиции, числились отступившими или вовсе пропавшими.

И всё это происходило на фоне главного — немцы прорвали фронт под Седаном.

Это слово — прорыв — звучало слишком аккуратно. На деле фронт не столько прорвали, сколько разорвали, как гнилую ткань. Но немецкие танковые части не стали делать того, чего от них ждали.

Они не пошли на Париж. Они даже не посмотрели в его сторону. Они рванули на запад, к Ла-Маншу, к морю, с холодной, расчётливой целью — отсечь полтора миллиона человек, отсечь британские и французские армии, застрявшие в Бельгии, лишить их тыла, снабжения и возможности отступления. Окружить и уничтожить.

Это был не удар по столице. Это был удар по всей конструкции войны, выстроенной союзниками.

Париж в этот момент ещё жил иллюзией расстояния. А вот армии на севере уже оказывались в мешке, который начинали затягивать.

Де Голль видел карту и понимал, что если этот клин не притормозить сейчас, через несколько дней уже некому будет думать о Париже.

Он двинул вперёд то, что сумел собрать. Сборная солянка из восьмидесяти танков. Без нормального построения. Без выверенной поддержки. С тем, что было.

Тяжёлые B1 bis — грозные, медленные, прожорливые. Их было не больше трёх десятков, и каждый требовал топлива, которого не хватало, и почти каждый — ремонта, который откладывали до «после боя».