Книга Оревуар, Париж!, страница 21 – Алексей Хренов

— Ну конечно, — хмыкнул кто-то.

— Вызывают меня срочно, — продолжил Розанов. — Слетаешь в Страсбург, заберёшь «сто девятый» и перегонишь в Орлеан. С сопровождением. Война всё-таки.

Он развёл руками.

— Я прилетаю с ведомым на «Кёртисах». Немец стоит, блестит, как новая зажигалка. Совсем другой самолет, по сравнению с испанским. Сел я, осмотрелся, завёл — песня, а не мотор.

В столовой уже смеялись, но Розанов поднял палец.

— Вот тут предусмотрительность французского командования в сочетании с русским разгильдяйством и сыграла шутку. Подлетаем к аэродрому Орлеана, почти дома. Думаю: ну грех же не показать французской публике, как на этом летают культурные люди. И сделал пару бочек. Для души.

— Сбили? — осторожно спросил Лёха.

— Одну. Вторую. — кивнул Розанов. — А на третьей либо я что-то не так заложил, либо мой ведомый Баптизэ решил, что мы репетируем воздушный балет без предупреждения.,

Он изобразил руками что-то неопределённое.

— В общем, его «Кертис» аккуратно, с французской вежливостью и американской настойчивостью, прошёлся винтом ровно по хвосту моего «мессера». Как бритвой. Чик — и всё. Больше не мальчик.

— И? — уже хором.

— А что «и»? — усмехнулся Розанов. — Самолёт сразу понял, что без хвоста он больше не самолёт. А я понял, что парашют — самое прекрасное изобретение человечества.

Он сделал глоток и подвёл итог совершенно спокойно:

— Я так и написал в отчёте — «сто девятый» плохо летает без хвостового оперения!

И тут над аэродромом, уже в который раз завыла сирена. Судорожно проглотив свой стакан кофе, Лёха вскочил и вместе со всеми рванул к стоянкам самолетов.

16 мая 1940 года, штаб 4-й бронетанковой дивизияи, пригороды Сиссон, 35 км от города Реймс, Шампань, Франция.

Первый день контрудара дал надежду. Танки де Голля ворвались в немецкие тылы, мяли колонны снабжения, жгли грузовики, заставляя противника сбавить шаг и впервые оглянуться. Он видел это почти физически — как аккуратный немецкий порядок вдруг дал трещину. Немного. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы понять: удар попал.

Лётчики работали без пафоса и без отдыха. Они летали по очереди. Пока один стоял у стола и превращал увиденное в неровные карандашные линии на карте, второй «Кёртис» уже грел мотор и выкатывался на старт. Двигатель набирал голос, самолёт уходил вверх — и танкисты внизу снова обретали глаза. Пусть ненадолго, пусть с риском, но не вслепую.

Де Голль звонил сам. Брал трубку и требовал соединения, словно стараясь докричаться до разума сквозь этот гул фронта.

Он говорил спокойно, почти сухо, но за этой сдержанностью чувствовалась напряжённая уверенность человека, который знает: сейчас или никогда. Удар получился. Немцы притормозили. Их колонны рвутся, тылы горят, темп сбит. Это не победа — но это шанс. Реальный шанс спасти окружаемые войска в Бельгии.

— Мне нужны подкрепления, — говорил он в трубку. — Не завтра. Сейчас. И авиация прежде всего. Танки без воздуха — это мишени. С воздухом — это кулак.

В штабах сидели не идиоты и не предатели. В штабах не саботировали — там не управляли. Просьбы де Голля тонула в бардаке приказов, запаздывающих донесений и сил, которые на карте ещё были, а в реальности уже нет. Всё, что могло стрелять и летать, уже стреляло и летало где-то ещё.