Книга Оревуар, Париж!, страница 96 – Алексей Хренов

Когда Фукс добрался до Лувра, он ожидал увидеть тишину и бюрократическую пыль. Вместо этого перед служебным входом стоял фургон ассенизаторов — с потёртыми бортами, облупившейся краской, сияющим мастером туалетных дел на борту и таким запахом, который не оставлял сомнений в его предназначении. Три фигуры в рабочей одежде двигались с той сдержанной точностью, которую трудно вытравить из профессиональных военных даже на пенсии.

Фукс задержал взгляд на их резиновых сапогах, на руках, на том, как один из них машинально проверил положение кобуры под курткой. Сантехники, ага.

— Трубопроводные войска, если точнее, — мрачно подумал Фукс.

Он оглянулся по сторонам и скользнул следом, словно это было самым естественным шагом на свете — сопровождать трубопроводные войска в храм искусства. Служебная дверь поддалась без усилия. Внутри было пусто и странно тихо. Вахтёр отсутствовал, будто ушёл на обед и забыл вернуться в собственную жизнь.

Фукс заглянул за угол и изогнул бровь, что в его мимике выражало крайнюю степень удивления.

На узкой кушетке лежал культурно связанный человек — краснолицый, с растрёпанными волосами, отчаянно извивавшийся и пытавшийся вытолкнуть кляп. Его ботинки ритмично били по деревянному основанию, создавая нервный аккомпанемент происходящему.

Фукс вздохнул, подошёл и аккуратно вытащил тряпку.

На него немедленно обрушился поток слов — быстрых, горячих, полных праведного гнева и изобретательной французской брани. Речь шла о трёх охреневших говночистах, о варварстве, о том, что культура гибнет не от пушек, а от идиотов в резиновых сапогах. Фукс слушал внимательно, слегка наклонив голову, сочувственно кивая и сопереживая музыкальности исполнения. Когда тирада иссякла, он вежливо кивнул, даже позволил себе лёгкое выражение сочувствия на лице — и так же спокойно затолкал носки на прежнее место во рту страдальца.

— Простите, — тихо и сочувственно произнёс он, — вы мне пока не нужны.

В его правой руке, почти без участия сознания, уже возник короткоствольный револьвер «Уэбли». Тяжёлый, надёжный, с характерной прямотой британской инженерной мысли, которая не терпит лишних украшений. Фукс проверил барабан, едва заметно щёлкнув механизмом, и направился дальше, туда, где пахло не только сыростью подвалов, но и приближающейся необходимостью стрелять.

Париж, казалось, по-прежнему жил своей внешней жизнью, а внизу, под сводами Лувра, начиналась совсем другая история.

Конец мая 1940 года. Подвалы Лувра, центр Парижа.

Анри вёл их всё глубже, туда, где Лувр переставал быть дворцом и снова становился крепостью. Коридоры постепенно сужались, камень грубел, потолки опускались, а пол под ногами переходил от аккуратной музейной плитки к сырой известковой крошке. Они петляли, сворачивали, проходили под низкими сводами, где штукатурка осыпалась целыми пластами и висела клочьями, словно старая шкура. В нишах валялись обломки ящиков, ржавые крюки, забытые тележки, пустые бочки, которые давно не знали ни вина, ни воды.

Эти стены помнили ещё Филиппа Августа, который в XII веке строил здесь крепость против англичан. Помнили Карла Пятого, превратившего суровую цитадель в королевскую резиденцию. Помнили, как Франциск Первый приказал снести донжон и начать строить ренессансный дворец. С тех пор наверху менялись династии, революции, режимы и министры, а здесь, под землёй, время просто оседало пылью.