Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 100 – Алексей Хренов

Отдача мягко, почти вежливо толкнула «Девуатин» назад. «Дорнье» дёрнулся, будто споткнулся на ровном месте, и на секунду исчез из поля зрения. Лёха свалил самолёт на крыло, возвращая потерянную скорость, и нашёл его почти сразу. Немец пытался уйти в пике — как человек, который решил, что лучше уж сразу прыгнуть вниз, чем дальше сомневаться на краю обрыва…

Догнать его оказалось делом нетрудным. Лёха поднырнул под спутный след, чтобы не угодить в болтанку, и дал короткую очередь. Она прошла мимо кабины пилота, но эффект имела замечательный. Немец завалил самолёт в панический, скользящий вираж. Этого оказалось достаточно. Пока «Дорнье» вяло, без всякого энтузиазма входил в вираж, Лёха спокойно поймал его в прицел и на этот раз зажал гашетку пушки.

Снаряды легли кучно и убедительно. Один из моторов вспыхнул, выплюнув в небо густой, жирный дым и длинный язык пламени — такой, каким обычно ставят точку в разговорах.

С этого момента немецкий пилот перестал быть пилотом и стал пассажиром несущегося в пропасть экспесса. А совсем скоро — пассажиром без будущего. Лёха ушёл в широкий вираж, развернулся и прошил кабину пулемётной очередью. Осколки стекла вытянулись за машиной блестящей цепочкой и тут же растворились в дыму.

Он снова набрал высоту и заметил вокруг себя разрывы зениток — теперь уже над немецкими позициями. Лёха петлял, сбивая прицел расчётам, и краем глаза наблюдал, как «Дорнье» врезается в склон холма, словно пьяный, который был уверен, что до стены ещё далеко, а она внезапно оказалась прямо перед носом.

— Боюсь, критерии здесь совершенно конкретны, — сказал ему позже на земле адъютант эскадрильи, капитан Жерар Порталис с тем сочувственным видом, каким обычно гаишники сообщают об отъеме прав. — Раз немец грохнулся над своими позициями, я не могу записать тебе победу без подтверждения. Прости.

Лёха улыбнулся и кивнул. Ему было абсолютно всё равно, сколько самолетов числится на его счету.

12 мая 1940 года. Военный госпиталь в Реймсе, провинция Шампань, Франция.

Кокс заявился в госпиталь на следующий день, ровно в тот момент, когда врач разрешил Роже вставать, и, надо признать, врач очень быстро засомневался в своём решении. Роже сидел на кровати, как человек, которого уже вернули к жизни, но ещё не удосужились разъяснить, как именно он теперь будет жить. Один глаз украшал фингал внушительных размеров, губа была разбита, а на лбу темнели шишки такого цвета, будто их долго и тщательно выдерживали до состояния перезрелых слив.

Вид у него был одновременно встревоженный, героический и смертельно уставший. Он поел с аппетитом, как будто организм решил отыграться за всё сразу, но время от времени на него накатывало странное беспокойство — без причины и без направления, и он начинал раскачиваться взад-вперёд. В карточке это аккуратно назвали заторможенной реакцией на шок, чтобы не писать ничего более обидного для национального героя.

Кокс оказался первым посетителем. Да, в общем-то, и пока единственным. Пройдя по знакомому коридору, он перецеловал всю дежурную смену женского медперсонала, некоторых — аж по два раза, а особенно приближённых к тушке попаданца ласково ущипнул за выдающиеся места и наконец заглянул в палату.

— Привет вредителям колхозной собственности! — радостно воскликнул Лёха, входя в палату. Затем он окинул ведомого пристальным взглядом. — Господи, «Сосиска»! Ты ли это⁈ Ты выглядишь так, будто тебя долго и со вкусом приводили в негодность. Хотя… в целом гораздо лучше, чем обычно перед взлётом.