Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 98 – Алексей Хренов

Звенья уходили одно за другим, собирались в порядок и растворялись между Мецем и Люксембургом. Оперативный офицер уверял, что вражеские самолёты теперь повсюду, но плотная дымка переходящая в кучевые облака честно скрывала всё до пяти тысяч метров, а выше начиналось небо, такое чистое и голубое, будто оно не имело ни малейшего отношения к происходящему внизу.

Спустя час с лишним они вернулись, узнали, что война уже заглянула в Бельгию.

В половине одиннадцатого завтрак был уничтожен во второй раз, а в одиннадцать пятнадцать их резко подняли вновь — и снова к линии Мец—Люксембург.

Наконец-то здравый смысл одержал робкую победу над аэродромным начальством. Эскадрилью Лёхи аккуратно разрезали пополам: из десяти потрепанных, но боеготовых «Кёртиссов» и одного пока ещё потрепанного слегка «Девуатина» получилось две вполне приличные половины.

И они снова приготовились патрулировать.

А самого Лёху, как человека со своим «Девуатином» и потому особенно ценного, выделили в отдельную летательную категорию — в разведку.

Теперь он должен был носиться над нужными районами на такой высоте, где даже мысли становятся редкими и прозрачными, и бодро диктовать по рации всё, что увидит: самолёты противника, движение на земле, подозрительные облака и, если повезёт, прочие признаки разумной жизни.

Мысль о том, что лётчик — существо живое, которому иногда требуется пить, есть, желательно спать и уж совершенно точно время от времени испражняться, начальству в голову не пришла. Видимо, считалось, что на высоте эти низменные желания рассасываются как-то сами собой.

На третий по счёту полет за этот длинный день, пока его самолёт заправляли, у Лёхи образовалось примерно два часа на все личные дела сразу. Он оценил ситуацию трезво и с некоторым философским юмором человека, которому снова предстоит долго летать одному.

Начать он решил с самого насущного и направился к отдельно стоящим домикам. В конце концов, разведка разведкой, а задница — лётчику штука необходимая и упрямая, а на приказы головы реагирует хуже, чем французская авиация на приказы её командования.

11 мая 1940 года. Небо между Люксембургом и Саарбюккеном, Франция.

Лёха вёл свой новенький французский «Девуатин» на высоте шести с половиной километров и мёрз, несмотря на жаркий май внизу. Вражеский разведчик шёл высоко над восточной Францией и пока лишь угадывался — крохотной точкой на грани видимости. Лёха колебался. Сегодня его отправили вдоль границы от Люксембурга в сторону Саарбрюккена, с задачей посмотреть, что происходит на севере линии Мажино. Уже минут двадцать он болтался в этой мутной высоте, где воздух редеет, а мысли становятся вязкими. В эльзасском небе погода стояла несколько лучше, чем над Седаном, но это не сильно помогало. Лёха честно всматривался вниз и не находил ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Воздух был пуст, и на земле тоже — кроме редких артиллерийских фонтанов от снарядов, особого движения не наблюдалось.

Одинокий разведчик манил его, как добыча манит любого истребителя. Лёха тянулся за ним с той самой секунды, как пересёк границу южнее Люксембурга, — но всё ещё не мог подойти достаточно близко, чтобы разобрать тип. Перед ним была всего лишь большая точка с крылышками, упрямая и наглая, и всё время ускользающая. Немец явно знал о преследовании. Стоило Лёхе прибавить газ и попытаться сократить дистанцию, как тот сразу же лез выше. Чем выше они поднимались, тем сильнее «Девуатин» начинал плавать и пытаться завалиться на крыло, а холод становился таким, будто в тело медленно, но настойчиво вгоняли одну и ту же острую боль.