Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 77 – Алексей Хренов

— Мишель Морган и Жан Габен!

Зал потонул в вихре аплодисментов.

— А кто вторая девушка рядом с Мишель? — поинтересовался Лёха у сидящих рядом, разглядывая стоящую в тени звёзд молодую женщину, на его взгляд даже и посимпатичнее самой Мишель.

— Да каскадёрша какая-то! — отмахнулись от него восхищённые ценители киноискусства.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

В импровизированном кинотеатре фильм, надо признать, увлёк нашего героя. Не самим сюжетом, довольно наивным на его взгляд, а игрой актёров. Самоуверенная и нахальная блондинка на экране его прямо таки раззадорила, надо признать, стимулируя интерес к жизни.

Ковыляя по коридору обратно в палату, Лёха рассчитывал максимум на ужин. Вместо этого по пути его подхватили под руки так стремительно, будто он собирался сбежать на фронт, не сдав больничные тапки.

— Где вы шляетесь! Генерал ждёт! Быстрее!

Фразу выкрикнули почти хором, и прежде чем Лёха успел что-то ответить, его поволокли в кладовую — помещение, где в приличном госпитале хранилось всё, что можно надеть на человека без стыда и без пуговиц.

Там в четыре руки его раздели почти до философского минимума, ловко, без суеты, как разбирают на запчасти отслуживший своё механизм. Затем столь же профессионально на него водрузили свежую больничную форму.

Классическую французскую госпитальную пижаму образца тридцать девятого года — хлопковую, в сине-белую полоску, застёгивающуюся сбоку, чтобы раненому было удобнее жить, а врачу — работать.

По ходу дела его причёcали, придав голове вид человека, у которого есть виды на будущее, и щедро пшикнули одеколоном. Запах был бодрый и жизнеутверждающий. Лесной.

Нашего героя аж передёрнуло от воспоминания об одеколоне «Лесной» из его прошлой жизни:

— Под ёлочкой насрали, — продекларировал он слегка удивлённым медсёстрам.

В таком виде, благоухающего и слегка ошарашенного, Лёху, опять же не спрашивая, доставили обратно в палату.

Палату было не узнать. Казалось, за эти десять минут по ней прошёлся батальон санитарных ангелов с тряпками. Пол блестел, стены светились, воздух был свеж, а кровать выглядела так, будто её готовили не для раненого лётчика, а для визита президента Франции.

Лёху аккуратно запихали в свежую постель, стараясь не помять больничную красоту, поправили подушку, одеяло и даже выражение его лица, после чего персонал рассосался по углам и застыл в немом почтении, словно часть интерьера.

Минут через пять дверь распахнулась, и в палату важно вошёл убелённый сединами генерал самого героического вида. Он был густо увешан медалями, золотое шитьё сверкало, грудь дышала историей, а взгляд намекал, что этот человек видел войну ещё до того, как она превратилась в вяло текущий идиотизм.

Следом за командующим парадом ввалилась свита. В этой движущейся массе Лёха с удивлением различил своего командира звена Поля и ведомого Роже. Оба, незаметно помахав ему, как по команде дёрнулись к стенке, словно надеясь слиться с больничной архитектурой.

И тут в палату вплыла она.

Мишель Морган.

Платиновая блондинка лет двадцати, живая, с лёгкой улыбкой, которая сразу смягчала впечатление от её избалованности ранней известностью. Она глянула на Лёху и сделала сложное движение своими характерными бровями, из-за которых лицо казалось кукольным, словно Барби научилась говорить и улыбаться.