Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 75 – Алексей Хренов

Он дополз почти до края, мальчишка судорожно вцепился в протянутый костыль, обхватив его обеими руками, словно последнюю опору в мире.

Лёха схватил пацана за ворот, потом за плечо, дёрнул — нога взорвалась болью, но он упёрся здоровой, перекатился на бок и вытащил его на лёд, а потом — волоком, по снегу, прочь от воды.

Мальчишка кашлял, задыхался, плакал беззвучно, дрожа всем телом.

Женщина добежала первой.

Невысокая, в тёмном пальто, без шапки, с лицом белым, как бумага.

— Гриша… — она вдруг заговорила по-русски, обняла его, ощупывая, проверяя. — Гриша, скажи что-нибудь…

Минус пять — чудесная погода, и огромное количество людей честно наслаждаются природой, кроме тех, кто минуту назад искупался в проруби прямо в одежде.

* * *

Больше чем через пятьдесят лет, стоя на сцене и получив Нобелевскую премию по физике «за открытие и создание детекторов частиц», бывший мальчишка Жорж почему-то вспомнил не своё участие в Движении Сопротивления, ни даже лагерь в Дахау, где он сумел выжить, и ни степень доктора в области ядерной физики — а крик этого странного человека:

— Пида***сы проклятые! — о смысле которого он периодически размышлял всю жизнь, но, помня реакцию матери на заданный вопрос, не рассказывал об этом никому.

Январь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Новый, сороковой год Лёха встретил всё там же — в палате военного госпиталя в Реймсе. Теперь уже с воспалением лёгких и температурой, которая явно решила побить все рекорды. Мир снова сократился до потолка, одеяла и собственного дыхания.

Иногда медсёстры баловали его развлечениями — совали градусник в рот. Попытки пристроить его под мышку с треском проваливались. И в такие минуты Лёха всерьёз задумывался о вечном: температуру в палате с геморройщиками меряют до или уже после него.

Но всё равно он лежал и улыбался.

Врач пришёл вечером. Посмотрел на него внимательно, почти с интересом.

— Вот теперь — да, — сказал он. — Теперь вы хотите жить.

Лёха закрыл глаза. И впервые за долгое время не стал с этим спорить.

А в одну из ночей в его сознание протиснулся слабый, искажённый помехами, но до неприличия знакомый нахальный голос:

— Соберись, тряпка! Хрен знает, где вас таких берут. Жить он не хочет, видите ли. Пострелять не дали! Блокировку поставил. И не таких блокираторов вертели на… кхм… А мир спасать опять мне в одно рыло. Через неделю чтобы на ногах был и зарядку делал, тряпка! Нехрена тебе тут загорать, Сусанин. Для ускорения грелку завтра пришлю. В полный рост.

Поутру в госпитале начался форменный балаган. Для начала Лёху повезли мыться. Его робкие возражения — что он всего неделю как валяется и ещё не успел всерьёз запачкаться — симпатичная медсестра лет тридцати, с лицом человека, пережившего не одну эпидемию, слушать не стала.

Она молча и обстоятельно отмыла Лёху во всех предусмотренных уставом местах, а затем и в тех, о существовании которых он предпочёл бы сейчас забыть.

— О-о-о! — восхищенно произнесла французская медсестра почти с профессиональным интересом. — Какой горячий.

Произнесла она это именно в тот момент, когда процесс дошёл до, так сказать, лучшей половины тела пилота морской авиации.

Слабость лишила Лёху последних остатков суверенитета, а организм, посоветовавшись с головой, единогласно проигнорировал волю хозяина, зато внезапно решил продемонстрировать живучесть. Крови на мыслительный процесс явно не хватало — всё ушло на доказательство того, что пациент, в принципе, ещё даже вполне себе ничего.