Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 106 – Алексей Хренов

Лёха провернул в воздухе невидимую ручку телефона.

— Ханькоу, Дьен хуя вээй? (телефон звонить). Алё⁈

Головы снова покачались.

— Дьен хуа бу тун, (Телефон не работает). — пояснил мальчишка.

— Тут справа — Янцзы, недалеко, около километра, — спокойно сообщил Хватов.

Лёха подмигнул мальчишке, показал на нашивку с печатью и попросил помощи на своём варианте «китайского для своих», и, добавляя в нужных местах жестов столько, что ими можно было бы построить мост. Мальчишка понял лучше любого переводчика, коротко кивнул и, развернувшись к толпе, прокричал несколько фраз, махнув людям. Началось броуновское движение, часть умчалась в деревню, и через двадцать минут вокруг самолёта вырос маленький склад здравого смысла — верёвок, брёвен и досок.

Китайцы на скорую руку собрали настил и подложили рычаги. Народ облепил фюзеляж, словно муравьи, нашедшие бесхозный сахар. Рычаги вздохнули, шесть тонн стали, алюминия и патронов через несколько минут передумали быть тяжёлыми, и аэроплан встал на колёса. Верёвки обвили стойки, узлы затянулись, и громадина, тяжёлая и мокрая, сначала сопротивляясь, затем вздохнула и покатилась к реке хвостом вперёд, с достоинством виновника торжества.

У берега подогнали старую баржу, сбили сходни, СБшка, хвостом вперёд и с чувством собственного величия, присущим морским лётчикам, вползла на старенькую баржу.

— Записалась в речной флот на один рейс по распоряжению обстоятельств! — Пошутил наш герой.

Колёса закрепили клиньями и канатами, проверили узлы. Готово!

Лёха стоял и думал, что человек пятьсот, наверное, самоотверженно работают, и никому в голову не приходит сказать, что это невозможно. Он часто удивлялся, как небогато и трудно жили люди в Союзе. Здесь было иначе и значительно хуже. Треснувшие глиняные домики с крышами из соломы, утрамбованный земляной двор вместо пола, две миски на семью и чугунок на очаге. Детвора босиком и в рубашонках до колена, у мужчин ладони как кора, у женщин плечи вечно сутулые от коромысла. Из инструмента мотыга да древний плуг, упряжь из верёвок, обувь из соломенных лент, чай в щербатой пиале без сахара. Это и бедностью то назвать язык не поворачивался, это была настойчивая, молчаливая нужда, живущая на собственном упорстве.

И всё же они работали быстро и согласованно, улыбались, делились последним, и дело шло. Нищая страна. Как эти трудолюбивые люди сумели через годы и войны вытянуть её так высоко, что теперь о ней говорят как о второй экономике мира. А может уже и о первой. Лёха смотрел на узлы на канатах, на крепкие руки, на упрямый блеск в глазах и думал, что, наверное, вот так это и делается. Спокойно улыбаясь и шаг за шагом.

А потом их позвали чи-фанить — «Кушать подано!» — перевел идею своему экипажу Лёха.

Март 1938 года. Поля под Писянем.

Самым ранним утром, когда даже комары ещё не проснулись, а только потягивались в тумане над Янцзы, отряд летчиков, вчера изрядно испытавших на прочность китайскую рисовую водку, ковылял к барже. Каждый нёс в себе философию утреннего буддизма — глаза не открывались, язык не слушался, а мысли кружились вокруг единственного вопроса: «зачем мы это вчера начали, и кто нас заставил продолжать?»

На пристани уже дымил какой-то буксирчик, будто вынырнувший из позапрошлого века — с парой гребных колёс по бокам, с узкой высокой трубой, которая коптила чёрным дымом так, будто пыталась выкурить из неба злых духов. На мостике стоял капитан в засаленной фуражке и с фарфоровой трубкой в зубах, человек суровый и, по всей видимости, бессмертный. Он что-то негромко сказал, передал Лёхе бумагу с иероглифами.