Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 105 – Алексей Хренов

Лёха со своей прямотой поговорил с товарищами и отправил её к китайскому начальству. Переводчиков не хватало, а её почти родной китайский оказался находкой. После вежливых бесед и длинных улыбок её взяли переводчиком в Ханькоу.

Завтра надо было выходить в первый раз. Маша нервничала и ловила себя на том, что по пятому кругу перекладывает одни и те же вещи. Блокнот, карандаши, словарь с закладками, небольшая красная книжечка с печатью, которую велели беречь. Платье слишком светлое, лучше надеть скромную юбку и блузку, накинуть тёмный жакет. Волосы прибрать, лицо без лишней смелости, только пудры чуть-чуть.

Она сунула деньги в холщовый кошелёк.

— Пойду на рынок, значит. Зонт от внезапного дождя и пару кисточек для иероглифов, вдруг попросит начальник написать красиво. Где рикши стоят и сколько берут к конторам у реки? Молодец, Машенька, уже почти план.

Маша взяла кошелёк, остановилась у двери и фыркнула:

— И да, Мария, а мандарин ты всё-таки съешь…

Рынок встретил её запахом зелёного чая, рыбы, копченых уток и и ещё миллионом оттенков так знакомой ей китайской жизнедеятельности. Маша ловко отыскала нужные лавочки, спросила цену на бумагу, на зонт, на тонкие кисточки, и поймала странное чувство, как будто кто-то на нее смотрит. Она перевела взгляд на отражение в медном тазу и увидела, как в нём промелькнул силуэт в странном жакете с серыми рукавами.

— Не накручивай, — сказала она себе, делая вид, что выбирает веер. — Тут у каждого рукава серые.

Рукав оказался прицеплен к худому юноше с аккуратной косой и пустой корзиной. Он смотрел вроде как мимо неё, но стоял слишком правильно, словно изучал тень, а не товар. На поперечной улочке заорал осёл, застряла тележка и рынок взорвался миллиардами звуков. В этой короткой паузе Маша на шаг сместилась к следующей лавке специй. Юноша с корзиной сместился тоже, на полшага, как будто его подтолкнули невидимые силы.

Она купила кисточки, расплатилась, медленно пошла вдоль рядов, прислушиваясь к собственным шагам. Серый рукав исчез. Маша сменила руку, в которой держала свёрток, будто это очень важно, и нырнула в переулок к лавке, выходящей на обе улицы, с подвешенными к сушке рыбьими хвостами. Маша остановилась, улыбнулась старику, попросила пропустить с вежливостью, достойной дворца. Она протиснулась боком, почти касаясь сушёной рыбы, и шустро зашуршала своими юбками прочь от рынка.

Через несколько мгновений серорукавный юноша заскочил в тот же переулок, но на его несчастье, а там оказался уже старик с тележкой, который перекрыл проход мимоходом.

Март 1938 года. Поля под Писянем.

Минут через десять из камышей вывалилась небольшая толпа, человек на десять, и припустила к самолёту. Бежали они как робко, хотя и подбадриваемые издалека основным сборищем.

— Мы так яблоки ходили воровать в колхозный сад, а у сторожа берданка с солью была… — Стрелок открыл обществу увлекательные страницы своей биографии.

Самых смелых оказалось ровно один. Остальные дружно, но деликатно выпихнули вперёд мальчишку лет пятнадцати. Или тридцати. Кто этих китайцев разберет. Реакция общества уверяла, что он юн, но ответственен.

Мальчишка водил пальцами по синей нашивке, читал вслух всё, что на ней было обещано, и голос его стал важным, как у сельского казначея в день подсчёта трудодней. Толпа за его спиной замерла, боясь пропустить хоть слово. Потом он быстро заговорил с соплеменниками, показывая то на нашивку с красной печатью, то на крылья со знаками гоминьдана. Лица вокруг из настороженных стали радостными и через пять минут пространство вокруг самолета оказалось заполнено народом.