Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 102 – Алексей Хренов

Лёха выпустил щитки и крикнул в СПУ — держитесь, чтобы не побило.

Колёса коснулись травы, и тонкий водяной слой заболоченного луга взвился веером, как от катера на глиссировании.

— Бл***ть! Попадались нам в жизни поля и похуже, — думал наш герой и изо всех сил тянул на себя штурвал, чтобы не клюнуть носом.

Но эта лужайка имела отвратительный характер и исключительно мокрый юмор. Лёха извернулся и посадил машину так мягко, словно укладывал на койку чужую барышню.

Скорость таяла, машина скользила по траве, оседая на хвост и в какой-то момент провалилась в мягкий грунт. Земля улыбнулась вязкой улыбкой и втянула колёса самолёта по самый живот.

Экипаж рвануло вперёд и ткнуло носами в недалёкое будущее. Лёха изрядно приложился лбом о приборную доску.

— Бл***ть, как балерины на льду, — штурман выругался с артистизмом актёра из малоизвестного театра.

— Хорошо у лётчиков мозгов нет, а то сотрясение было бы, — не отстал от штурмана стрелок.

Экипаж не пострадал. Ну почти. Дружно собравшись на крыле, они убедились, что все живы. Лёха посмотрел сначала на штурмана, затем на стрелка, затем потрогал свою наливающуюся яркими красками гематому под глазом и стал ржать.

Саша Хватов спокойно глянул на командира и пожал плечами. Лёха, отсмеявшись, произнёс:

— Добро пожаловать в экипаж одноглазых Джо. Но эти наши украшения полная ерунда по сравнению с комарами здешних мест. — Шлёп. Шлёп. — Сдаётся мне, что у них имеются крупные производственные планы на обед из трёх питательных советских авиаторов.

У стрелка, в отличии, от командиров, бланш наливался под левым глазом. Видимо потому что он летел попой вперед.

— Хватов, ты как думаешь, мы где сели — у наших или у японцев? — поинтересовался предводитель попаданцев.

— Я думаю, вон та торчащая из камышей голова нам сейчас всё прояснит.

Морозов развернул турель в сторону возможного появления противника.

Над камышами мелькнула чья-то голова и сразу исчезла.

Лёха встал на крыло и стал орать на своём уникальном диалекте китайского языка, что они хорошие советские люди, воюющие с проклятым жапаном, размахивая при этом выданным им полотном с иероглифами.

Китайская публика явилась честно и внезапно. Сначала одна голова высунулась из небольших зарослей камышей, потом две, потом вышло человек триста. Или четыреста.

— Морозов, не стреляй. Это явно свои. Такого количества японцев в камышах не спрятать. Да и патронов у нас просто не хватит на всех.

Март 1938 года. Фронт под Писянем.

Командующий передовым полком полковник Сукасима вошёл в штаб так, будто именно дверь и была виновата в произошедшем. Полевой стол дрогнул и попытался присесть, чайник перестал кипеть от одного его взгляда. Командир батальона майор Симасука попытался вытянуться по уставу, но командующий уже начал рвать и метать. Метать и рвать, стараясь попасть в чью-либо голову.

— Вы бросили фронт. Я прошёл по позициям вашего батальона. Вас разбили, потому что вы уснули. Полвзвода в траншее лежит лицом в землю и сопит, как на зимовке. Пулемётчик обнялся с лентой и шепчет ей колыбельную. Дежурный по батальону сипит стоя, смотрит на облако и говорит, что у него «добрая мысль», только вот он её поймает, и тогда всё наладится.

— Это война. Думаю, самое время вам задуматься о харакири. Я помогу вам отделить вашу тупую башку от никчёмного тела.