Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 114 – Алексей Хренов

Лёха усмехнулся. Если на СБ ещё можно было отбиться от истребителей пилотажем, то на ДБ-3 спасти могла только мощь пулемётов и выдержка экипажа.

Он провёл ладонью по обшивке, и подумал, что в этой тяжёлой, добродушной туше скрыта редкая надёжность. Кузьмич, хвастаясь рассказывал, как Коккинаки сделал на ней петлю Нестерова. Три раза подряд. На СБ Лёха бы наверное не рискнул.

По возвращении Лёха снял шлемофон, вылез на крыло, потянулся и сказал коротко, с тем удовлетворением, которое бывает у людей, закончивших трудный, но полезный разговор:

— Хороший сарай. — Помолчал, усмехнулся, кивнул и сказал тихо, как бы самому себе. — Но не мой.

Конец марта 1938 года. Центр Ханькоу .

Ху Яо страдал. Без денег, без связи и — самое мучительное — без ощущения собственной важности. Еще недавно его звали «товарищ капитан» и просили доложить, а теперь — ни донесений, ни премий, ни уважения. И еще советские стали придерживать информацию, словно прятали её. Одни улыбки, одно «позже, товарищ Ху, позже».

И вот судьба, словно уставшая смотреть на его унылое лицо, подбросила ему встречу. Сяо Мяо. Такой прекрасный человек, предложил пропустить по чашечке рисовой водки. Китайцем он, конечно, был, но каким-то неправильным — слова произносил с растянутым звуком, будто не рот открывал, а скрипучую дверь. Говорил по-китайски с таким акцентом, что уши Ху чесались от раздражения. Наверное, Гонконг, подумал он. Или Макао.

Сяо Мяо был щедр, вежлив и, что особенно важно, выглядел человеком при деньгах. Когда он, улыбаясь, предложил Ху «немного расслабиться после службы» — Ху сначала замялся. Куда ему, с его жалкими монетами. Но Сяо махнул рукой великодушно, как человек, для которого лишняя сотня — не деньги, а просто повод показать уважение другу.

— Сегодня я угощаю, — сказал он мягко. — Герои воздушного флота не должны скучать.

Ху Яо расправил плечи. Всё-таки приятно, когда тебя оценивают по достоинству.

Они вошли в заведение, где воздух был сладок и тяжёл, как мед с гарью. Шёлковые занавески, лакированные ширмы, запахи опиума и женских духов — всё дышало грехом и забвением. Ху никогда не мог позволить себе подобного, но в Сяо опять просто махнул рукой.

Через полчаса он уже лежал, глядя в потолок, где дрожали тени ламп, и говорил, говорил, говорил. О самолётах, о маршрутах, о том, кто кому отдаёт приказы. О кодах, знаках, паролях. О советских летчиках, о том, как один из них, Пынь Фо кажется, всех строит как мальчишек.

— А на Нагасаки, — сказал он, зевая, — летал Сунь Сам. Или как его тут зовут… Лё-ша. Да, да… его самолёт недавно подбили. Где-то по Янцзы везут…

Он захихикал, вдохнул сладкий дым и добавил с мечтательной улыбкой:

— А ещё у него такая… сладкая любовница… такая… Они на краю белого квартала живут. Её переводчицей взяли… — и тут Ху Яо зашёлся в кашле и смехе, будто сам поражался, как легко бывает говорить, когда в воздухе пахнет лотосом и забвением.

Конец марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

По прилёту в Ханькоу их встретила высокая начальственная братия — во главе с полковником Чжаном, Жигаревым и Рычаговым. Обсудив новый самолет, начальство поинтересовалось Лёхиным мнением и тут наш попаданец лоханулся — как это у него всегда выходит, когда язык опережает сознание. Он подмигнул Чжану, оглядел громадную тушку ДэБэ — и, не удержавшись, выдал шуточку: