Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 116 – Алексей Хренов

Им вежливо предложили подождать, совещание! Они сели на длинную кожаную скамью под портретом Ворошилова, и разговор сам собой свернул на старые темы — лёд, трассы, новые аэродромы.

Они увлеклись, выпали из реальности, уже перешли на горячие полголоса, оживлённо жестикулируя, забыв, где находятся. Их спор прервал тихий, но выразительный кашель.

Оба обернулись — прямо над ними стоял Сталин. Он смотрел не строго, скорее с тем особым смешком, в котором и усмешка, и интерес.

— Ну что ж, — сказал он, раскуривая трубку, — если наши полярники закончили своё маленькое совещание, может, найдут минуту и для нас?

Шмидт смутился, снял очки, протёр их носовым платком. Папанин выпрямился.

— Отлично, — усмехнулся Сталин. — Тогда прошу в кабинет.

Сталин сел во главе стола и и посмотрел на присутствующих с той простой, опасной доброжелательностью, что сразу заставляла почувствовать себя одновременно нужным и подчинённым.

— Пришёл запрос от наших китайских товарищей. Просят сбросить листовки над Токио. Пишут сейчас там ваш самолет ДБ три с экипажем. Караулов и Кузьмичев — он посмотрел на Папанина и Шмидта. Те не знали ни про какой самолет в Китае, но энергично кивнули, вождь не может ошибаться.

— Вот пишут, что лётчик Хрэнов высоко оценил машину и считает что она долетит до Токио. А что же вы Кузьмаччио списали, товарищ Смирнов, а он вот в Китае геройствует. Сидите товарищ Смирнов. Прошу высказываться.

Собравшиеся, видя настроение вождя в целом единогласно высказались за помощь китайским друзьям.

— Бомбить мы Токио не будем, нет у нас пока войны с ними, а вот дэмонстрацию устроить поможем. Пусть сбросят листовки.

— Товарищ Папанин, — произнёс он просто, — я слышал, вы уже начали принимать дела в Главсевморпути. Ну что — дадите борт?

Папанин не задумался даже на секунду:

— Конечно, товарищ Сталин.

Сталин усмехнулся чуть-чуть, так, что у всех в комнате перехватило дыхание:

— Самолет передавать не будем, пусть летят как Аэрофлот.

Папанин выходя из кабинета не переставал молча удивляться скоростью принятия решений.

Наш же обормот, развлекаясь с Машенькой, даже не подозревал, что его шутка может вызвать такой дивный переполох, прилетев в самые высокие кабинеты обеих стран второй раз за неполный месяц.

Самый конец марта 1938 года. Набережная Ханькоу.

Вечером, когда влажный воздух Ханькоу начинал густеть над улицами, и фонари загорались один за другим, Маша вышла с работы. День выдался тяжёлым, жара спадала медленно, и всё вокруг казалось пропитанным пылью, пряными запахами уличной еды и чадом жаровен из забегаловок.

Она привычно поискала глазами своего рикшу — Вана, худого, с щербатой улыбкой, который всегда первым подскакивал к ней у ворот. Но на этот раз тележку держал другой. И какой-то упитанный, неприятный, — подумала Маша.

— А где Ван, мой рикша? — спросила она по-китайски.

— Болен он, — ответил новый, подобострастно улыбаясь. — Сегодня я работать буду. Садитесь, госпожа.

Маша колебалась, но усталость победила осторожность. Она села, поправила платье и позволила себе расслабиться, глядя, как уличные огни отражаются на мокрой мостовой.

Первые минуты всё было как обычно — рикша бежал уверенно, колёса привычно постукивали по камням. И Маша задумалась о своей жизни. Что делать, она не знала. Она решила, что полюбила этого нахального лётчика — он, конечно, замечательный, но что дальше? Через полгода он уедет обратно в свою Совдепию. А что делать ей? Остаться в Китае? Или поехать с ним, чтобы её расстреляли как белогвардейку? Белогвардейца?.. Тут Маша зависла, подбирая правильную форму, и наконец-то посмотрела по сторонам.