Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 54 – Алексей Хренов

* * *

Лёха сидел на краю кровати в номере гостиницы при аэродроме Ланьчжоу, рассчитанном на пятьдесят китайцев или на четверых советских лётчиков. Ну как гостиницы. По местным китайским меркам однозначно гостиницы, а так… скорее сарай с нарами. Его любимый аккордеон Hohner жалобно стонал, отвечая настроению хозяина. Он пел про любовь и нежность, про встречи и разлуки, про верность, и незатейливая мелодия со словами сами лились в окружающее пространство, вызывая отклик в сердцах и душах, окруживших его лётчиков.

Его голос дрожал, ноты брели по комнате и страдали, тонким эхом отражаясь в углах. Песня была не про подвиги и не про войну. Она про высохшую тоску, про одиночество, про любимую, что осталась где-то далеко и стала только роднее, и про боль, которую уже нечем унять.

И он пел, как плачущий в ночи воин, чью пулю ещё не отлили, чьё сердце страдает и плачет.

А потом, когда песня кончилась, он уставился на соратников, будто впервые осознав тяжесть слов.

Вот и всё, и ни песня, ни аккордеон не спасут советских лётчиков от ностальгии, когда сердце стынет, но всё так же ждёт, как капля воды зимой ждёт весну.

Наш герой произнёс какую-то странную фразу — «Да простит меня Владимир Семёнович».

Он поднял взгляд — и уткнулся прямо в ухмыляющуюся рожу, появившуюся в проёме двери. Ветер из коридора занёс внутрь запах керосина и пыли, хлопнул незакрытым окном, а вместе со сквозняком вошёл и он. Невысокий, крепкий, с лицом, будто вырубленным из одного куска гранита, и с той самой ухмылкой, за которой скрывался и дружеский огонь, и начальственный прищур.

— Опля! Паша! — автоматически произнёс Лёха, заставив собравшихся лётчиков замереть от такого панибратства.

Лёха замер, а аккордеон жалобно вздохнул, словно тоже узнал, кто пришёл. Павел Рычагов стоял в проёме, заложив руки за спину и явно наслаждался эффектом.

— А я, значит, ещё из коридора слушаю, — ехидно протянул он, переступая порог. — Думаю, кто это тут на гармошке душу выворачивает? А потом слова до меня долетели — чуть не сдох! Захожу — и точно. Собственной персоной товарищ Хренов наяривает!

Он шагнул внутрь, тяжёлые сапоги гулко отозвались на дощатом полу. За его спиной с интересом заглядывали сопровождающие — кто с усмешкой, кто с недоумением, что это за песни такие странные, явно не утверждённые политотделом.

— Павел! — Лёха, сбросив оцепенение, вскочил, расплывшись в идиотской улыбке.

— Ну что, морячок Хренов, — Рычагов ткнул его кулаком в плечо, прищурился и полез обниматься. — С Надькой своей небось поцапался⁈

Лёха дёрнулся, будто его ударили чем-то больнее, чем кулаком.

— Откуда ты… А… Расстались мы, в общем. Прямо перед вылетом сюда, — мрачно произнёс наш герой.

Рычагов снова хмыкнул, окинул его взглядом с головы до ног и покачал головой.

— От ты, Хренов… Вот дурной так дурной. Сколько я тебя знаю — каждый раз одно и то же. Увижу где-нибудь — и сразу понятно, всем срочно готовиться к приключениям.

Он говорил с усмешкой, но глаза у него были серьёзные, без насмешки, с тем вниманием, каким начальники глядят на тех, кто дорог и одновременно тревожит больше всех остальных.