Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 98 – Алексей Хренов

— Держись правее и выше, — показал ведомому руками Акамацу. — Смотри за хвостом.

Ведомый снова привстал и снова поклонился. Будем надеяться он что-то понял, подумал Садаки, ни сил ни желания вылезать и идти общаться у него не было.

Он подал дроссель газа вперёд — истребитель качнул хвостом, взревел мотором и пополз по лётному полю, всё быстрее разгоняясь, и наконец легко оторвался от пыльной полосы. Аэродром кончился, деревня осталась сбоку, вместе с кривой вывеской кабака, где вчера так не во время закончились обе радости жизни. Акамацу прибрал газ, снова выругался про тех, кто придумал послать их в этот Китай.

Впереди над равниной, росла свинцовая стена. Грозовой фронт тянулся на десятки километров, верхушки облаков рвались в синюю высоту, под ними висела серая равнина. Хорошее место, чтобы раствориться, плохое — чтобы летать. Акамацу плавно повёл машину в набор высоты, словно образцовый пилот.

— Ты сегодня что-то совсем не герой, Садаки-сан, — расстроено вздохнул первый голос внутри черепа. — Ты сегодня жеваная мочалка из общественной бани. Хи-хи. Из женской китайской бани.

— Заткнись! Сейчас найдем кого-нибудь, — мрачно ответил второй голос.

Садаки Акамацу качнул рукоятку и развернул A5M в сторону тёмной стены и неожиданно улыбнулся. Весь этот Писянь остался позади, девки исчезли, сакэ выдохлось — но небо никуда не делось.

Март 1938 года. Аэродром около города Яньань, основной базы китайских коммунистов.

Перед самым вылетом к Лёхе подошёл невысокий китайский товарищ с щегольскими усами:

— Сто двадцать девятая дивизия Восьмой армии. Комиссар Дэн.

— Сяопин, — вырвалось у нашего попаданца.

Такое автоматически всплывшее воспоминание ввергло китайского товарища в совершенный ступор.

— Вы меня знаете? — осторожно спросил он.

— Кто ж не знает старикашку Дэна… — ляпнул Лёха и понял, что несёт его куда-то не туда. — То есть… рад знакомству, товарищ комиссар.

Сильно впечатлённый внезапной известностью китаец выложил тугой пакет в промасленной ткани, перетянутый суровой ниткой, с красной печатью и иероглифами адреса в Ханькоу, и попросил передать товарищам.

А затем вложил в руку Лёхи мягкий свёрток, перетянутый бечёвкой. Лёха развернул его на пару сантиметров, увидел знакомую желтоватую лепёшку и мысленно присел на корточки.

— Да вы что, не надо, это не моё! — выдохнул он, пытаясь отпихнуть свёрток. Подстава! Забилось в мозгу.

Попутно Лёха завертел башкой по сторонам, выискивая, где тут засели менты, готовые принять идиота с уликами в кармане на уверенную отсидку.

— Это в знак благодарности за доставку, — сбитый происходящим с толку китаец пытался впихнуть свой маленький подарочек обратно.

Мысли попаданца дёрнулись сами, чёрт, здесь же Яньань.

— Охренеть можно, — только и сумел произнести он.

Лёха хмыкнул, стянул перчатку, ещё раз ощутил вес свёртка и подумал, что история умеет шутить. В одном времени за такое кладут лицом на асфальт, в другом — подают с уважением и пожеланием удачного полёта.

Вчера, аккуратно подбирая слова, Лёха спросил у Мао про сбыт опия — куда всё это девается. Тот, не меняя спокойного тона, объяснил, что львиная доля растворяется в недрах самого Китая — курительные салоны от прибрежных портов до глухих уездов опутывают страну, как паутина. Небольшие партии уходят на север через Синьцзян, где правит Шэн Шицай, транзитом в СССР. На лекарства перегоняют сущие крохи — от силы пять процентов, по оценке Мао, — а остальное тонкими ручейками просачивается «наружу» через портовых посредников, по адресам, где пишут по-английски и по-французски. Лёха, слушая это ровное перечисление, понял простую математику войны — девяносто местный дым, пять аптекарская склянка, всё прочее чужие берега и чужие деньги.