Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 115 – Алексей Хренов

Он осторожно поднёс к Лёхиным губам выдолбленный кусок бамбука — вроде кружки. Чтобы удержать её, он прижимал локти к бокам, а кистями направлял поилку. Руки дрожали — верёвка резала подмышки — но вода всё же попадала в рот нашему попаданцу.

Она была тёплой и достаточно противной на вкус — каждый глоток проваливался внутрь, как булькает камень в колодец.

Лёха попытался благодарно кивнуть. Получилось что-то среднее между судорогой и попыткой выплюнуть невидимый костёр. Китаец тихо закивал — мол, всё правильно, живой и усмехнулся устало:

— Живой. Сильный, будешь жить… если духи захотят.

Пароход шёл вниз по Янцзы почти двое суток.

Иногда плавучая тюрьма надолго останавливалась. Принимали уголь с барж и тогда часть пленных выгоняли на работы, ругаясь и пиная прикладами. Иногда просто стояли у причала, потому что на мостике уверяли, что «впереди замечена китайская подводная лодка», хотя просто ждали очередной груз.

В трюме стоял гулкий жар и Лёха то приходил в себя на секунду, то снова проваливался. Озноб сменялся жаром, жар — слабостью, слабость — странной пустотой, словно всё тело стало прозрачным.

Иногда он видел людей. Точнее — противненьких «зелененьких человечков».

Маленькие зелёные силуэты, появились прямо перед его лицом, размахивая какими-то гаечными ключами, стучали молотками и перетаскивали что-то внутри головы, будто ремонтировали проводку.

Внезапно прямо перед лицом Лёхи неожиданно вырос радостный зелёный силуэт — маленький, наглый, с громадным гаечным ключом в лапах. Хмырь деловито, безо всякого предупреждения, сунулся Лёхе к животу и попробовал открутить почему сверкающую на пупке гигантскую гайку.

— Нет! — в ужасе завопил Лёха, пытаясь оттолкнуть зелёного механика прочь.

Хмырь лишь весело пискнул, ловко крутанул ключ, срывая гайку — и внезапно у Лёхи… отвалилась задница. Чисто, аккуратно, как будто изначально её и не было.

Лёха заорал так, что сама тундра бы содрогнулась, и — резко очнулся.

Мир стал настоящим, без зеленых гаечных демонов. Чувствовал он себя, мягко говоря, фигово, но сознание вернулось, и это уже было достижением.

На второй день трюм резко качнуло — пароход встал. Люк распахнули, и пленных стали выгонять наружу пинками. Лёха с трудом поднялся, вцепился в связанных верёвкой китайцев и побрёл вместе с ними в сторону лагеря.

Он увидел реку — широкую, мутную, с баржами, китайскими лодками, японскими грузовыми судами. Слышал крики, лай собак, визгливый свист офицерской дудки.

Лагерь возник перед Лёхой неожиданно — словно грязная рана на земле. Низкие холмы обрамляли вытоптанный двор, где валялись обломки ящиков, стояли покрытые соломой навесы и были видны рыжие пятна засохшей глины. По периметру тянулись перекошенные бамбуковые заграждения, поверх которых висела ржавая «колючка».

Внутри было несколько длинных бараков из бамбука, по углам стояли сторожевые вышки с маячившими на них часовыми. У входа в лагерь ошивался часовой с винтовкой — сутулый, сонный, но со взглядом человека, которому приказали быть злым.

Лёха оглядел это мрачное место и решил, надеяться тут можно только на собственные ноги и удачу, если она вообще ещё осталась.

Вместе с вереницей китайцев его втянуло внутрь одной из хибар. Там было прохладнее. Лёху уложили на циновки и он закрыл глаза и услышал, как говорили: