Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 118 – Алексей Хренов

Он успел отбить одного, второго, но их было слишком много. Его повалили, придавили к земле, кто-то сильно пнул в бок.

Офицеры, наблюдавшие спектакль, выхватывали свои мечи — тонкие, блестящие, как языки ярости. Но их остановил резкий рык старшего — низкий, командный, как выстрел.

Он выкрикнул что-то на японском, коротко, зло, и всё мгновенно стихло.

Старший офицер, высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из жёванного дерева, неторопливо подошёл к лежащему Лёхе. Присел на корточки, долго вглядывался в его лицо — внимательно, почти с любопытством, как в животное, которое внезапно заговорило. Потом чуть наклонился ещё ближе, словно пытаясь рассмотреть не внешность, а самую суть, — что это за человек, у которого в глазах вместо страха играет усмешка.

— Коно гайдзинни-ва тэо-дáсна! Сянхай но ватаси-но токороэ окурэ! — порычал руководитель японской делегации.

(Этого чужака не трогать! Отправить его в Шанхай, ко мне!)

— Пошёл в ж***у! — коротко ответил наш герой.

Как потом пересказали смысл Лёхе, престарелый японский извращенец приказал доставить его в контрразведку.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Время жизни в лагере сильно изменило взгляд нашего товарища на представителей страны восходящего солнца.

До этого весь его опыт заключался в единственной поездке в Японию, где самым ярким воспоминанием осталась кривизна ног и зубов местных представительниц, по недоразумению записанных в лучшую половину человечества. Хотя… к концу третьей недели пребывания там он понял, что и в этом можно находить некий шарм. Про худших он тогда старался не думать даже в самых худших из худших своих снов.

А тут был лагерь.

И в лагере Япония закончилась как открытка.

Здесь никто не улыбался «из вежливости». Здесь улыбались только тогда, когда кому-то становилось особенно плохо. Подъёмы были резкими и всегда неожиданными, построения — бессмысленно частыми, наказания — будничными, как чистка зубов. Зубы здесь, конечно, тоже не чистили. Крики, избиения, лишения сна и еды, беготня, падения, долгие вставания с земли — всё это стало фоном, как шум реки за частоколом.

Иногда кого-то уводили «для разъяснений». Возвращались не все. А те, кто возвращались, старались отползти подальше, свернуться и не двигаться.

Лёха поначалу пытался считать дни, потом сбился. Здесь время расползалось, как сырая глина под ногами, и каждое утро было похоже на предыдущее. Он быстро понял простую местную философию: если сегодня тебя не заметили — значит, тебе уже повезло. Если заметили — остаётся надеяться, что ненадолго.

И именно здесь, среди этой размеренной, тупой жестокости, у него окончательно ушло то прежнее, почти анекдотическое представление о «вежливых японцах». Осталась только другая, куда более простая картинка. Лица. Команды. Руки, которые всегда знали, куда ударить.

И вот тогда он впервые подумал, что, если выберется отсюда живым, слово «экзотика» ему ещё долго будет резать слух.

Его китайский прогрессировал с невиданной скоростью и даже по-японски он стал понимать какие-то выкрики и команды. Хотя этот язык не нашёл дороги к нему в сердце.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.