Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 121 – Алексей Хренов

— Вы идите, молодой человек, — сказал он глухо. — Наде надо отдохнуть. Я похлопочу о ней, не волнуйтесь.

Павел замялся, сжал фуражку в руках, хотел что-то сказать, но так и не нашёл слов. Кивнул коротко и, глядя в пол, вышел за дверь. Замок щёлкнул, и в коридоре стало тяжело и пусто.

Этим вечером профессор Ржевский сидел рядом с дочерью, гладя ладонь по её голове, будто маленькую девочку, когда ещё была жива его жена. Надя рыдала тихо, будто уже не было сил всхлипывать громко. Он гладил её по волосам и приговаривал, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо:

— Не волнуйся, он вернётся. Всё у нас, у вас будет хорошо. Мы, справимся, вырастим.

Он повторял это снова и снова, хотя и сам знал — никакой уверенности у него нет.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

В какой-то момент узлы дрогнули и стали расползаться. Лёхе стоило огромного труда не завопить от счастья — руки дрожали, пальцы скользили по сырой пеньке, он аккуратно опустил правую руку и принялся пилить верёвку держащую ногу.

Кинув взгляд влево, он увидел, что японский урод уже прошёл больше половины своего кровавого строя. Клинок у него в руке писал в воздухе какие‑то каллиграфические знаки, прежде чем каждый раз обрушиться на очередную жертву.

Чпок! Верёвка отпустила ногу. Свобода ударила, как током. От японца его отделяло четыре человека.

Он наклонился к земле, переложил осколок стекла в левую руку и впился им в волокна веревки у левой ноги. Урод с саблей остановился остановился напротив следующего, видимо устал, повернулся к охране и стал о чем-то разглагольствовать. Оставались мгновение.

В ушах у Лёхи бился собственный пульс, а затем где‑то рядом снова хлестнул страшный звук и ещё одно тело упало.

— Ещё чуть‑чуть, — прошипел Жучэнь, который сидел рядом, делая вид, что молится, и незаметно натягивая на себя общую верёвку.

Лёха в истерике резал оставшуюся верёвку и тут краем глаза заметил заминку. Меч застрял в теле очередного несчастного, и японский урод, пытаясь выдернуть его, повернулся к ним спиной. На поясе болталась раскрытая кобура. Пистолет призывно подмигивал ему своей рукояткой. Придурошный «Намбу», с кругляшкой взвода, который он когда‑то, любопытствуя, вертел на аэродроме.

Нить поддалась. Лёха потянул ногу и почувствовал, что она затекла. Он сдвинул левую ногу, и верёвка окончательно лопнула. Теперь обе ноги были свободны. Мир сузился до воронки в центре которой был японский пистолет.

Рывок — и казалось, тяжёлый металл сам прыгнул в ладонь. Звяк! — он дёрнул скользящую блямбу на себя, и пистолет встал на боевой взвод. Щёлк — большой палец перекинул вперёд предохранитель. Бах! — и на удивлённой голове обернувшегося японца вместо глаза засияла тёмная дыра.

— Бей их! Вали забор! Бегите! — заорал Лёха с безумной силой, не узнавая свой голос.

Слева, за забором, раздался рёв сотен глоток.

Живой кордон дрогнул, китайцы качнулись, будто волна. Спереди японцы замерли, не веря глазам, и эта пауза стоила им жизни.

Бах‑бах‑бах! — он стрелял в толпу охранников снова и снова, целясь в середину туловища, как учили на полигоне. Пистолет бил в ладонь, но отдача была слабой, а лязг затвора успокаивал. Один солдат схватился за лицо и рухнул. Другой за живот, хватая воздух. Третий взмахнул руками.