Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 123 – Алексей Хренов

Он остался один в живых в тонущей лодке.

Начало сентября 1938 года. Кабинет народного комиссара ВМФ, город Москва.

В начале сентября первый заместитель наркома Военно-Морского Флота Пётр Светловский, а с момента ареста прежнего наркома — политработника товарища Смирнова, внезапно оказавшегося участником «военно-фашистского заговора», — и исполнявший обязанности наркома, постучался в кабинет только что назначенному наркому ВМФ — теперь из чекистов.

Товарищ Фриновский, недавно заменённый на посту начальника Первого управления НКВД Лаврентием Берия и направленный «на усиление флота», принял его без лишних церемоний. Что-то гиблым стало место наркома, мелькнуло у Светловского в голове, и он даже не подозревал, насколько прав. Войдя, он протянул Фриновскому бланк телеграммы из далёкого Китая.

Взгляд начальника выхватил в тексте сухие слова без эмоций: «личный состав ВМФ СССР», «пропал без вести при выполнении боевого задания» и отдельной выделялось строкой — «Герой Советского Союза».

Михаил Петрович Фриновский медленно прочитал, поднял глаза на стоящего тут же и пожавшего плечами зама, потом снова опустил взгляд на бумагу. Он задумался. И было о чём.

Герой… Надо докладывать вождю.

Пропал Герой — это плохо. Пропал и, возможно, попал в плен — ещё хуже. А как на это отреагирует вождь — не знал никто и никогда. И пропал он за границей — а значит, его старые «коллеги» из НКВД такую возможность не упустят. Влезут по уши, перетянут на себя все плюшки и обязательно обмажут всех вокруг таким дерьмом, что потом замучаешься отмываться.

Фриновский ещё раз тоскливо взглянул на строку «пропал без вести»:

— Найдите кого-нибудь от наших. — Он тут криво усмехнулся. — Из морских лётчиков. Пусть съездят в НКО и поговорят по-свойски с лётчиками, узнают подробности в штабе «добровольческой группы». Нужно понять, как там было на самом деле.

Он снова взглянул на зама и Светловский поежился.

— Запросите, кто у нас там есть, в Китае, всю информацию по товарищу. — произнёс он наконец, сухо и негромко. — И из кадров личное дело затребуйте.

И кивком отпустил заместителя.

Начало сентября 1938 года. Где-то в Восточно-Китайском море, вдали от побережья Шанхая…

Лёха очнулся в лодке посреди моря ровно в ту минуту, когда старая истина восторжествовала: если судьба решила пошутить, у неё всегда есть в заначке пулемёт.

Японский катер уже уходил, оставляя после себя совсем не аккуратные дырки в борту, разнесённую в хлам лодку и очень аккуратную перспективу быстро утонуть. Лодка набирала воду охотно, с воодушевлением, будто всегда только об этом и мечтала, за время своей долгой службы.

Лёха бросился спасать своё настоящее так, как спасают его люди с весьма определённым будущем: затыкая пробоины всем, что попадалось под руку. Рубаха пошла на первую «заплату», штаны — на вторую, пояс — на третью. Через несколько минут он стоял почти голый, в одних шёлковых труселях, похожий на героя странной оперы под названием «борьба за непотопляемость».

Самодельные бандажи, конечно, не сделали лодку непотопляемой, но она хотя бы перестала тонуть так нахально и начала делать это сдержанно, по-деловому.

Прошитый очередью шкипер выпал за борт сразу, без лишних слов. Лёха только проводил взглядом его круглую соломенную шляпу, которая ещё некоторое время плыла рядом, словно пыталась изобразить верность. Жучэнь лежал на сетях, раскинув руки, как будто хотел обнять море напоследок.