Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 125 – Алексей Хренов

Ухватившись за останки мачты, Лёха болтался в на удивление тёплой воде, будто море само пыталось его успокоить, хотя на деле только убаюкивало. Пара пароходов прошли в отдалении мимо — огромные, равнодушно гремя машинами. Лёха надрывал горло, махал руками, пытаясь перекричать этот металлический грохот, но звук уходил куда-то в мокрый воздух, смешиваясь с рёвом винтов и стуком котлов. Его не заметили.

Мачта была перебита, а парус прилично порван, и попытка придать лодке ход привела к двойственному эффекту. Лодка стала медленно куда-то дрейфовать, оставляя за собой слабый кильватерный след, а поступление воды несколько усилилось, и вычерпывать приходилось с утроенной скоростью.

Он чувствовал, как силы тают. Лагерь, нервы, проклятый японский урод, все эти сутки на пределе — адреналин кончился. Руки сводило от усталости, пальцы скользили по мокрому дереву. Стоило морю чуть качнуть обломок, как он буквально проваливался в воду, поднимаясь на поверхность только потому, что тело молодого и когда-то активного советского лётчика иступлённо работало деревянным ковшиком.

Сон приходил странными рывками — словно резко дергали рубильник. На секунду глаза закрывались, и он уже не понимал, держится ли за мачту или тонет. Несколько раз он падал в воду на днище лодки, один раз больно ударившись головой о мачту.

Очередной пароход появился в отдалении и шёл, похоже, прямо на него. Лёха, уже отчаявшись, открыл железный ящик, вырвал листы из какого-то талмуда с иероглифами, и скользя мокрыми, онемевшими пальцами, кое-как поддел крышку бамбуковой трубочки. Внутри, к его счастью, лежали спички, сухие. Он вытащил одну, чиркнул о шершавый край бамбука.

С первой попытки спичка лишь зло фыркнула серой. Со второй — зашипела и погасла, обиженно уронив искры вокруг. Только с третьего раза огонёк всё-таки уцепился за жизнь. Лёха поднёс пламя к выдранным страницам, исписанным иероглифами. Бумага некоторое время сопротивлялась, чернела, скручивалась и лишь потом, нехотя, вспыхнула тонким жёлтым язычком, будто сама не до конца верила, что горит.

Лёха схватил с кормы моток сети и перетащил его ближе к ящику. Видимо, их не использовали достаточно давно, и под солнцем пенька подсохла, стала жёсткой и ломкой. Он начал осторожно, по нитке, подсовывать сеть в огонь. Пламя сначала жадно лизнуло волокна, затем повалил густой, едкий дым. Лёха закашлялся, отвернулся, но продолжал подкармливать огонь, морщась и щурясь сквозь слёзы.

Дым стал густым, мутным, стелющимся над водой. Лёха закашлялся, прослезился, но, убедившись, что костёр не гаснет, кое-как поднялся на ноги, цепляясь за обломок мачты. Он стащил с себя единственную оставшуюся тряпку — шёлковые синие труселя — и, размахивая ими над головой, начал изо всех сил подавать знак, сверкая всеми причиндалами своего тела. Он и сам толком не понимал, могут ли его увидетьза этой дымной дрянью.

Пароход, словно вдруг передумав идти дальше по своим делам, сбавил ход, и над морем глухо разнёсся гудок. На палубе началась суета, как в потревоженном муравейнике, и через минуту за борт перевалили шлюпку. Лёха подпрыгнул так, что едва не свалился в воду, и, размахивая над головой своими шёлковыми синими труселями, заорал во всё горло что-то совершенно непечатное, но исполненное такой благодарности, что его, кажется, услышали бы даже в раю. Лёха справедливо рассудив, что лодке один конец, полез вынимать свою одежду из щелей.