Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 117 – Алексей Хренов

Он крутанул свою гунто, словно проверяя её настроение, и полюбовался стальным, хищно блеснувшим на солнце клинком. Лейтенант Хосуяки повернулся к реке, вдохнул влажный воздух Янцзы и мрачно подумал, что хуже быть уже не может.

Он ошибался.

Через несколько минут в его лагерь, буквально обняв вереницу связанных китайцев, зашёл Лёха Хренов.

Конец августа 1938 года. Временный лагерь военно пленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Лёха стоял и вспоминал своего сержанта из учебки под Псковом — того самого, что любил повторять: чтобы вступить в рукопашный бой, боец спецназа должен сначала всё про***бать. Автомат, нож, ремень, лопатку, бронежилет, каску. Найти идеально ровное место, где нет ни камня, ни палки. Найти там такого же расп***здяя — и только тогда вступить с ним в бой. Честный, безоружный и бессмысленный.

И вот этот момент настал. Именно такой красавец и находился перед ним.

Сержант Таракава — стройный, чертовски выверенный, будто вырезан по лекалу, красовался перед собравшимися. Мастер карате или ещё какой-то святой ху**ни. В лагерь, где Лёха только-только пришёл в себя приехало какое-то большое начальство и местные охранники устроили им развлечение — показательные поединки с выдергиваемыми из толпы пленных китайцами.

Японец церемониально кланялся, прежде чем начать избиение очередного пленного, и кланялся снова, когда тот уже не мог шевелиться. Смертельная вежливость, поданная под соусом древней мудрости.

И тут двое косоглазых солдат под руки буквально вытолкнули Лёху на импровизированную арену. Он встал, тяжело дыша, опустив руки. На губе — кровь, на груди — разорванная майка, галифе в пыли.

— Сука, отожраться не удалось, сейчас меня и соплей перешибить можно! — зло смотрел на каратиста Лёха.

Японец, красуясь перед офицерами, сделал пару показательных ударов в воздух, громко выдыхая на каждом движении. Потом с той самой пружинящей походкой пошёл к нему — будто в замедленном кино.

Лёха смотрел на него без всякой мистики. Перед ним был не воин и не философ, а просто человек, уверенный, что жизнь — это ритуал, а боль — часть искусства.

И когда японец остановился напротив и начал свой церемониальный поклон, Лёха не стал ждать конца приветствия. Он просто шагнул вперёд и врезал ему ногой в коленную чашечку — коротко, точно, без выкрика. Что-то хрустнуло, японец начал складываться, как поломанная кукла.

Дальше всё произошло само собой — без мыслей, без замаха, будто не он, а кто-то другой двигал этим телом. В новом теле сработали давно забытые рефлексы будущего: шаг, удар, захват, рывок, ещё удар — и противный, сухой хруст.

— Жаль, ботинки отняли… эх. — подумал наш герой.

Весь показательный бой уложился в три секунды.

На арене остался стоять советский воин — растрёпанный, в рваной майке, с кровью на губе. А рядом, нелепо скрючившись, лежал полудохлый японский самурай, у которого весь его «кодекс» вытекал из тела вместе с воздухом.

Решив соблюсти дурацкий японский ритуал, Лёха слегка поклонился валяющемуся телу дважды — один раз в честь начала поединка, и второй — в честь его логического конца.

Арену поразили секунды тишины, а потом раздался визг. Солдаты, стоявшие вокруг, очнулись, и толпа взорвалась — с криками, с лязгом штыков, с топотом. Они толпой рванули валить советского лётчика.