Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 30 – Алексей Хренов

Через полчаса самолёт пошёл на снижение. Под ними показалась взлётная площадка у крошечного барачного посёлка: поле, два ангара и флагшток с красным полотнищем. На земле уже стояла группа советских военных инструкторов и местных в серых халатах. Самолёт мягко ткнулся шасси в землю, прокатился по пыли и замер. Дверь распахнулась, и советские командированные с воодушевлением принялись активно выпрыгивать из салона, резко припустив прочь с чувством глубокой признательности к окончанию такого познавательного перелёта.

— О! Смотри, Хренов! Тебе везёт! Китаёзы прилетели! — крикнул Орлов.

Около ангара стояла громадная туша ТБ-3, на борту которого ярко блестело нарисованное солнышко Гоминьдана.

Лёха подал лапы Орлову и Рысину, забросил на плечо баул с меховым комбинезоном и немудрёными пожитками и направился знакомиться с транспортом на следующую часть маршрута.

— Ни хао ма? — «Ты в порядке?» — сказал он с улыбкой.

Китайские лётчики радостно закивали в ответ.

— Хао, хао… мэйвэньти! — «Хорошо, хорошо, без проблем», — сказал один, широко улыбаясь.

Лёха усмехнулся, по интонации выходило что-то вроде: «Ну, может, и долетим… если ветер будет попутный и боги отвлекутся».

Апрель 1938 года. Приемная Сталина, Кремль, город Москва.

Надя с утра не находила себе места. Проснулась раньше будильника, оделась, потом переоделась — одно платье показалось слишком строгим, другое — слишком простым. В десятый раз проверила, на месте ли папка с материалами — и только потом позволила себе выдохнуть.

Дорога тянулась бесконечно долго. Наконец, после всех пересадок, Надя подошла к воротам Спасской башни.

На входе у неё проверили паспорт, сверили фамилию со списком, выдали аккуратный квадратик картона — пропуск — и, не поднимая глаз, махнули рукой:

— Проходите туда. Сейчас направо, затем прямо, налево перед зданием — и третья парадная. Там спросите.

Полчаса ожидания на мягком кожаном диване показались ей вечностью.

Когда дверь наконец распахнулась, Надя машинально встала. И вдруг — как от вспышки — все звуки вокруг будто пропали. На пороге кабинета, залитого мягким светом лампы, стоял он — человек, о котором писали газеты и которого видела вся страна. Она не очень помнила, как оказалась внутри.

Хозяин кабинета улыбнулся и произнёс:

— Расскажите о своей идее. В материалах всё хорошо аргументировано. И девиз прекрасный — «Юность — в пургу!».

Надя, волнуясь и сбиваясь на каждом втором слове, заговорила о Севере — о морозных ветрах, о морском пути, о полярниках, с которыми говорила, и которые ждали помощи, молодых рук, комсомольской энергии. Рассказывала горячо, с вдохновением, пока в конце не вырвалось с обидой:

— А мою статью печатать не хотят! Даже в родной «Комсомолке»! Редактор сказал, чтоб про гребищ писала!

— Про кого? — приподнял бровь Сталин.

— Про участниц соревнований по гребле, товарищ Сталин! — выпалила она. — Дайте ему указание напечатать!

Он усмехнулся глазами, чуть склонил голову.

— Ну, редактору виднее. Он у нас человек занятой и ответственный. Неправильно будет, если я начну ему указывать, что делать. Мешать начнём. — Помолчал и добавил, с той особой мягкостью, от которой у собеседников немеют руки: — Давайте я предисловие к вашей статье напишу. Подождёте полчаса в приёмной?