Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 28 – Алексей Хренов

Под крылом, разделённые песчаной долиной, тянулись редкие сопки, а справа блеснула нитка дороги — неровной, сбитой копытами и колёсами, но по крайней мере относительно ровной. Лучшего места для падения в этих местах трудно было бы сыскать.

Орлов довернул машину, как опытный извозчик, подруливающий уставшей лошадью к обочине, и АНТ-9, подняв колёсами вихрь пыли, пробежал с несколько десятков метров, клюнул носом, подпрыгнул и замер — благородно и с достоинством, как старый артист, закончивший номер.

Из кабины вылез Иван Орлов — чуб был растрёпан, щеки в пыли, но улыбка сияла во весь рот. Он оглядел своих пассажиров, вытянулся в полный рост и, как ни в чём не бывало, объявил:

— Остановка, товарищи начальники. Кто просил Улан-Удэ?

И, кажется, в тот момент даже степной ветер прыснул от смеха.

— Самое время предложить горячительные напитки, — не подумав в слух произнес впечатлённый Лёха.

Орлов вынул из планшета карту — пожелтевшую, в складках, затёртую, почти того же цвета, что и сама степь. Развернул, прижал к колену и провёл пальцем по тонкой нити дороги, петлявшей среди холмов.

— Вот где мы, товарищи начальники, находимся, — произнёс он с привычным летным спокойствием. — Эх, сто километров всего до Батора не дотянули. — Палец ткнул в песчаную долину. — Прямо на тракт сели, можно сказать, на главную магистраль Монголии.

Он поднял глаза, прищурился от солнца и, уже с улыбкой, добавил:

— Так что товарищи робинзоны и примкнувшие к ним по пятницам, докладываю обстановку. Имеем один ящик консервов и три канистры воды, плюс всё, что нам напихали заботливые женские руки с собой.

— Трасса проходит здесь? — осторожно уточнил интеллигентного вида товарищ в очках, державший в руках помятый портфель с надписью «Главспецрыбхлодпром».

— Под вашими ногами, — подтвердил Орлов. — Мы как раз на неё и сели. Самолёты или машины по этой линии летают почти каждый день. А сейчас займемся починкой нашего аэроплана? Есть желающие поработать?

Утро продолжилось, как на репетиции пожара: беготня с вёдрами, воронками, насосами, тряпками и нехорошими словами, которые вычеркнули из словаря Даля, но которые оставались в обиходе всех советских механиков. Действующие лица разделились на зрителей и артистов: первые давали советы, вторые — матерились.

Лёха, как человек совестливый и музыкант по натуре, бросить летающих товарищей не мог и записался в артисты. Он носился между крыльями, качал, заливал, подавал. Бортмеханик ругался нехорошими словами в адрес аэродромных рабочих, пилот молча продувал какие-то трубки ручным насосом.

К полудню всё утихло. Сделав максимум из невозможного, команда расселась в тени фюзеляжа. Завтрак вышел — на зависть, не хуже столовой при облисполкоме: хлеб, яйца, лук, картошка и даже запечённая курица, заботливо завернутая в газету «Правда». Советские люди, не сговариваясь, достали по фляжечке и принялись обсуждать, кто, как и из чего готовит эликсиры здоровья в эпоху социализма.

Орлов, поправив лётную куртку, встал, поднял жестяную кружку и с видом командира, которому и в степи подчиняются и люди, и моторы, и произнёс:

— Так, товарищи, порядок питания — по пятьдесят грамм! Строго по норме! По два глоточка — для смазки внутренних механизмов и профилактики моральной устойчивости.