Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 25 – Алексей Хренов

— Если с погранцами договоритесь — милости просим.

Аккордеон был потёртый, меха шипели, но звучал он мягко, с хрипотцой, будто старый приятель. Лёха растянул меха, попробовал пару аккордов и усмехнулся:

— Замполитов нет? А то у меня, если есть — песни сбываются.

— Нет, чисто музыкальный состав, — сказал Орлов.

— Ну, тогда погнали!

Лёха был против воровства песен — даже из не написанного будущего. Если уж и пел что-то, то старался ни текстов, ни авторства не приписывать. Сейчас, перебирая меха старенького аккордеона, он тщетно пытался вспомнить хоть что-то подходящее — а в голову лез только Высоцкий и «Стюардесса по имени Жанна». Жанна, правда, никак не вписывалась в этот пыльный ангар и компанию мужиков в промасленных комбинезонах, с грязными руками и весёлыми лицами. Так что остался Высоцкий.

Он растянул меха, и из-под пальцев вылетели звуки, которых в этом мире ещё не существовало:

— Который раз лечу Москва — Одесса, Опять не выпускают самолёт…

— А вот прошла вся в синем стюардесса, как принцесса, Надёжная, как весь гражданский флот!

Голос Лёхи звучал неожиданно легко — с той самой хрипотцой и улыбкой, что остаётся, когда человек поёт не для сцены, а просто чтобы порадоваться.

— Отличная песня, товарищ! — раздалось за спиной. — Комиссар ЛИСа Потапенко. — Сквозь окруживших Лёху мужиков, пробился человек сверкая звездой на фуражке.

— Бл**ть… опять, — почти плача, только и успел почти неслышно выдохнуть наш герой. — Что же мне теперь, пешком идти, что ли⁈

Апрель 1938 года. Гражданский аэропорт Иркутска.

— Я бы на твоём месте всё же обождал, — с привычной заботой обнадёжил Григорий Илларионович нашего попаданца.

— Фигня! — отмахнулся Лёха, воодушевлённый оптимизмом Орлова и его молодого экипажа. — Кроме погоды ничего не случится. Если что — подберёшь меня где-нибудь по дороге.

Перелетев вечером на гражданский аэродром, Лёхе пришлось снова изрядно побегать по кабинетам, собрать кучку подписей и печатей, пройти все формальности и попасть в список из шести пассажиров — и только к утру он, наконец, был готов составить компанию таким же командированным в Монголию товарищам.

К четырём тридцати утра аэродром дышал тьмой и керосином. Небо на востоке только-только серело — лишь тусклая полоска рассвета тянулась над далёкими сопками. Прожектор на мачте лениво скользил по взлётному полю, выхватывая из темноты бледные корпуса самолётов. Несмотря на апрель, ночи стояли холодные. Улетающие товарищи мёрзли, кутались кто во что мог и пытались согреться, набившись в небольшой домик аэропорта.

К месту посадки подкатывал знакомый читателям АНТ-9 — самолёт Орлова, с надписью СССР-Л146 на боку. Фары на его стойках дрожали в тумане, как глаза усталой лошади. Следом, будто по уговору, подрулил ещё один АНТ-9-тый — СССР-Л148 — внеплановый борт, который должен был идти в Читу, встав чуть ближе к сараю с гордым названием «Аэропорт Иркутск».

Дежурный по аэродрому, кутаясь в шинель и зевая, точно знал, что утром по расписанию значился рейс на Монголию. Номера на бортах он, разумеется, не разглядывал — винты гоняли пыль, а прожектор бил прямо в глаза. Не дожидаясь доклада диспетчера, он бодро объявил:

— Посадка на рейс до Улан-Батора! Проходим!