Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 27 – Алексей Хренов

— Вань! Ты в курсе, что мы сейчас в Читу летим?

— Рысин, хорош прикалываться, первое апреля уже было!

— Да я серьёзно! Большинством голосов пассажиры отказались от Улан-Батора и летят в Читу! Одну барышню очень просят сбросить на парашюте над Улан-Удэ. У неё там муж злой и дети маленькие.

Иван понял абсурдность ситуации, посмотрел на Рысина, как на душевнобольного, заглушил двигатели и пошёл в диспетчерскую уточнять наряд на сегодня.

Минут через пятнадцать крохотный аэропорт стоял на ушах.

* * *

Через полчаса выглянувший в салон бортмеханик борта СССР-Л148 — усатый, небритый и, по выражению лица, не выспавшийся с позапрошлого года — наклонился к Лёхе и, перекрикивая гул моторов, заорал прямо в ухо:

— Полчаса Улан-Удэ!

Лёха сонно моргнул, глядя мутным взглядом и всё ещё не в силах поверить, что уже прилетели:

— Улан-Батор? Уже?

— Ну почти! — ухмыльнулся бородатый бортач, — Пассажир! Вы всё проспали! Батор был уже! Вы что, сойти не успели? Не волнуйтесь. В Удэ сейчас сядем, а там пара часов — и Чита.

— Чита⁈ — Лёха выпрямился так, будто его подбросило током. — Мы же в Улан-Батор летели! Что, опять самолёт захвачен?

Лёха вспомнил анекдот: когда в кабину рейса Москва — Тбилиси вваливается волосатый грузин с огромным кинжалом и орёт:

— Лэти в Тбылыси!

— Да я туда и лечу! В Тбилиси! — в шоке шепчет пилот.

— Зинаем ми эты шютки! Трэтий раз в Тель-Авиве сажают!

Лёху прямо-таки подмывало достать «Браунинг», объявить, что борт захвачен и потребовать лететь в Улан-Батор.

— Ну… не знаю, — протянул бортач, явно получая удовольствие от сюжета. — Спрошу, конечно, у командира про Улан-Батор! — и, хохоча, двинулся дальше по салону.

— Ивану Орлову передайте, что таких шутников выкидывать за борт нужно. Без парашюта!

— Нам повезло, что сейчас не его экипаж! — продолжил веселился бортмеханик.

На третьем кресле, где до того мирно посапывал какой-то инженер в очках, внезапно раздался вопль силы, достойной звуковой волны при ядерном взрыве. Он состоял из междометий, проклятий, фамилий, зоологических сравнений и краткого обзора родственных связей всего экипажа.

Через пять минут самолёт, вздрогнув, лёг на крыло, разворачиваясь на обратный курс. В иллюминаторах потянулись серые облака…

Апрель 1938 года. Рейс Иркутск — Улан-Батор.

Часа через три или четыре Лёха снова сидел в кабине — теперь уже точно в Орловском АНТ-9 — и двигался в сторону государственной границы СССР. Ну, по крайней мере, он на это очень надеялся.

Во время разбега АНТ-9 так скрипел и стонал, что казалось — развалится ещё до того, как оторвётся от земли. Грешным делом Лёха вспомнил Илларионовича и подумал, что, может, и стоило послушаться — подождать пару недель. Можно было бы и на охоту сходить.

Самолёт, ещё раз жалобно скрипнув, наконец успокоился, и под крылом открылась панорама бесконечных сопок, тянущихся до самого горизонта — неровных, поросших кедрачом и берёзами, местами серых от каменистых осыпей.

Под мерный гул трёх моторов Лёха снова провалился в сон. Через какое-то время, сквозь дремоту, он почувствовал рывок. Открыл глаза, глянул — и не поверил: мотор с правой стороны заглох, а винт замер неподвижно.

Минут через пять левый двигатель, до того покорно бубнивший свою песенку, вдруг тоже начал покашливать, чихать, как больной при воспалении лёгких, и, обиженно вздрогнув, окончательно замолк. Самолёт ещё держался в воздухе на одном оставшемся в живых моторе, точно калека, упорно цепляющийся за жизнь.