Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 58 – Алексей Хренов

Он вдруг рассмеялся — тихо, но с таким весёлым кашлем, что даже дым из папиросы дрогнул.

— Ну что, товарищи… — сказал он, подталкивая карандашом листок к ним. — Как назовём первый советский вертолёт — Ми или Ка?

Камов вскинул брови, Миль слегка усмехнулся, и в ту же секунду оба — почти незаметно, но отчётливо — посмотрели друг на друга: один оценивающе, другой с лёгким вызовом.

А лёгкий ветер, впорхнувший в окно ЦАГИ, трепал бумажки на столе Юрьева — первые страницы соревнования заклятых друзей.

Если бы кто знал, чего одному попаданцу стоило организовать эти несколько листочков!

Середина мая 1938 года. Рисовое поле в окрестностях Ханькоу.

А началось всё, как и следовало ожидать, — с блудняка.

Второй экипаж из звена Лёхи — Алексея Вяземского, возвращаясь из Ланьчжоу, где им меняли двигатели, попал в плотную облачность и, потеряв ориентировку, в итоге сел прямо в рисовом поле под Ханькоу.

Наутро Лёха вылетел на поиск и уже через полчаса нашёл место вынужденной посадки страдальцев.

И удивительно было не то, что сели именно в рисовом поле, как раз рисовых то полей был изрядный выбор, а то, что все остались живы. Лица у всех как-то сразу подобрели — будто сняли давившую неделю усталость. Разговор, который до того шёл на повышенных тонах, перешёл в более спокойное, рассудительное русло.

Сесть рядом было невозможно: ни полосы, ни твёрдого клочка земли, кругом вода и грязь. Связи тоже не было — видимо, рация была выключена у приземленцев, чтобы сэкономить аккумуляторы. Тогда Хватов сбросил вымпел с запиской — проверить состояние самолёта, возможность взлёта и наличие горючего.

После доклада Жигарёву Лёха загрузился в ЗИС технической службы и и вернулся к тому самому полю. За время его отсутствия Вяземцев и его штурман Стрельцов уже подготовились, максимально облегчив самолет. Решили, что в кабине будет только лётчик, без экипажа и груза. Остальных пока оставили на земле. Задача казалась почти невыполнимой — крошечный клочок земли, подсохший грунт, впереди рисовые террасы.

Лёха решил взлетать сам.

— Мы всей толпой исползали этот участок вдоль и поперёк, — рассказывал потом он. — Десятки раз промеряли длину с точностью до метра, выбирали линию взлёта.

— Мастерство не пропьешь. Взлетим! — ответил Лёха на вопросы и сомнения, ещё в Испании он пробовал взлёт с укороченной дистанции.

И вдруг у нашего попаданцы случайно вырвалось:

— Эх, вертолёт бы сюда!

Фраза вызвала недоумение. Все уставились на него — никто не понял, о чём он.

Лёха замолчал, но мысленно сделал себе зарубку в памяти. И снова начались разговоры — как взлетать, где «подрывать», как рассчитать разбег.

Организованные китайцы, как всегда, подошли к делу с изобретательностью и коллективным энтузиазмом. За пару часов они сплели несколько толстых канатов из всего, что нашли — от рисовой соломы до травы и веток — и, собрав «стопятьсот мильёнов» народу, дружно оттолкали СБ к самому краю высохшего поля. Хвост самолёта нежно привязали к деревьям — чтобы при запуске не утащило в небо всю китайскую деревню.

С рисового поля, ещё недавно залитого водой, за несколько дней успели спустить остатки влаги, и теперь оно представляло собой коротковатую, но ровную, будто специально утрамбованную полосу — пусть и пахнущую рисом и илом.