Книга Белоснежка для босса, страница 142 – Алёна Амурская

— Звучит дьявольски соблазнительно, — медленно тянет он, и на его губах появляется тонкая улыбка. — Добровольная капитуляция... И какова же цена твоей покорности? Чего ты хочешь за эту идеальную победу?

— Отправь это ходячее недоразумение пока в спокойное место, — продолжаю я тем же ровным, рациональным тоном, предлагая ему готовую бизнес-сделку. — Запри где-нибудь. Оставь как живую заложницу для шантажа семьи Медведских, если тебе так уж хочется поиграть в великого стратега. Но саму ее больше не трогай. А взамен...

— Взамен..? — как зачарованный, повторяет он, и в глубине его глаз начинает разгораться жадный огонь.

— А взамен... - тяну я, вкладывая в эту фразу всю свою рациональную спокойную капитуляцию, на которую только способна. — Взамен я сделаю всё, что ты захочешь, Герман. Перестану сопротивляться. Больше никаких игр. Никаких попыток побега и глупостей. Я добровольно признаю твою победу.

Герман щурится.

Черты его лица превращаются в туго натянутую маску. Этот мой спокойно-деловой, почти рыночный торг совершенно ломает его привычную схему мироздания. В его искаженной реальности хищник должен безжалостно рвать, а жертва — трепетать, корчиться и молить о пощаде. А вот добровольная сделка с осознанными условиями в его сценарий не вписывается, вот он лихорадочно и ищет сейчас подвох, всматриваясь в мое лицо...

Но лжи так и не находит.

Потому что я не вру. Я действительно готова заплатить эту цену прямо здесь и сейчас.

И Мрачко это видит. Он видит, что я сдаюсь, и его с головой накрывает токсичная эйфория. Осознание того, что женщина его самого ненавистного врага, женщина непоколебимого, гранитного Батянина, сама, по своей доброй воле предлагает ему абсолютную покорность и покладисто встает на его сторону... Это для него слаще любой кровавой мести, криков, мольбы и чужих страданий.

Я только что почесала его самое больное место — чудовищный комплекс неполноценности, — и это дает моментальный эффект.

Герман выпрямляется, словно сбросив с плеч невидимый груз. Не сводя с меня своего горящего, потемневшего от вожделения и власти взгляда, он делает короткий ленивый жест рукой в сторону своих людей.

— Вниз её, — бросает Бейбарысу так обыденно, словно отдает приказ выплеснуть остывший кофе. — Запри в цоколе и не трогай. Если на ней появится хоть один новый синяк или царапина — я с вас шкуру живьем спущу, усёк?

Тот неохотно кивает, переваривая внезапную отмену обещанного садистского праздника. Но спорить с Мрачко — это чистой воды самоубийство, поэтому он молча сгребает сестру Медведского в охапку, поднимает с пола и тащит к выходу. Взгляд девушки скользит по моему лицу, когда её проносят мимо, но в нём сквозь слезы уже брезжит крошечная, отчаянная искра понимания и надежды: её сейчас не тронут.

Когда дверь за ними захлопывается, Герман по-кошачьи плавно подходит ко мне вплотную.

От него так и веет удушливым жаром победителя. Он склоняется к самому моему лицу, и его прерывистое дыхание обжигает мне щеку. Затем он шумно втягивает мой запах, словно дегустируя главное, самое изысканное блюдо на пиру своего воспаленного тщеславия.

— Всё, что захочу, значит? — с довольным предвкушением выдыхает он мне почти в самые губы. Его голос откровенно вибрирует от сладострастного осознания своей абсолютной власти.