Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 125 – Татьяна Никольская

Взгляд соскальзывает вниз, к маленькой, компактной коляске рядом с ней. К тёмному силуэту внутри.

Вот она — причина её стремительного исчезновения, этой титанической операции по стиранию себя.

Ребёнок.

Мы стоим, не двигаясь. Вечность, уместившаяся в несколько ударов сердца. Ветер свистит между нами, единственный свидетель этого немого столкновения миров.

Догадка уже пустила корни, отравляя всё внутри ледяным ядом невероятной, запретной надежды и одновременно — всесокрушающего ужаса.

Тишину ломает тонкий, сонный, недовольный звук. Писк. Кряхтение.

Звук действует на меня, как удар электрошокера. Я вздрагиваю всем телом и делаю неуверенный шаг вперёд к коляске. Кажется, что земля под ногами перестала быть твердью.

Вижу сбитый набок плед. Тёмные, пушистые волосики на макушке, сморщенный от сна кулачок, выбившийся наружу.

Ребенок открывает глаза. Сонные, тёмные, ещё мутные. Он смотрит прямо на меня. Моргает. И не плачет. Смотрит с серьёзным, изучающим любопытством.

Я замираю. Всё моё существо, вся моя воля, весь мой жёсткий, контролируемый мир сужаются до этой точки. До этого маленького лица. До этих глаз, в которых я с ужасающей, неопровержимой ясностью вижу… себя. Тень тех же бровей, того же разреза глаз, того же, чёрт возьми, упрямого подбородка.

Тишина разрывается полным крушением всех барьеров, всех иллюзий, всех игр. Правда, жестокая и прекрасная, встаёт между нами, дышащая и живая.

Я поднимаю взгляд на Катю. Я даже не пытаюсь увидеть там ответ. Я его УЖЕ ЗНАЮ.

— Нет… — вырывается у меня хриплый шёпот, обращённый не к ней, а ко вселенной, устроившей эту чудовищную шутку.

Рассвет — наше время. Денис ещё спит, убаюканный монотонным рокотом, а я уже не могу лежать. Я одеваюсь бесшумно, заворачиваю сонного сына в плед и аккуратно перекладываю в коляску. Он даже не просыпается, только чмокает губами.

Я выкатываю коляску через наш выход в сад и иду к морю. Утро холодное, сизое, воздух колкий и чистый. На пляже ни души. Я иду вправо, вдоль кромки воды, подальше от пансионата, к тому месту, где галька сменяется крупными, тёмными валунами.

Останавливаюсь. Ставлю коляску на тормоз. Денис посапывает под пледом. Я стою, засунув руки в карманы ветровки, и просто смотрю. Смотрю на эту бесконечную, серо-стальную ширь. Ветер треплет мои волосы, выбившиеся из-под капюшона, и несёт с собой запах соли и свободы.

В голове, под аккомпанемент прибоя, — итоги двух лет. Они не льются потоком, а стоят, как четкие, тяжёлые вехи. Боль от борьбы. Гордость за каждый отвоёванный сантиметр самостоятельности. Усталость, въевшаяся в кости. И любовь — безумная, светлая, к тому, кто спит рядом. Эта любовь — причина и оправдание всего.

А где-то в самой глубине, под всеми этими слоями, — тихий, зарубцевавшийся шрам. От имени «Дамир». От той невозможной связи, которую мы так и не смогли ни разорвать, ни спасти. Эта глава закрыта. Навсегда. Закопана здесь, у моря, под шум волн, который должен смыть последние следы.

Я вдыхаю полной грудью, солёный воздух обжигает лёгкие. «Всё позади, — пытаюсь убедить себя. — Мы у моря. Мы свободны. Он где-то далеко, в другом мире, которого для нас не существует».

И в этот самый момент, когда иллюзия почти достигает совершенства, я чувствую чужое присутствие. Изменение в тишине. Ощущение взгляда, прикованного к моей спине. Тяжёлого, неотрывного.