Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 129 – Татьяна Никольская

Небольшая, живая подробность. Она раскалывает лёд внутри меня. Что-то вроде судороги под рёбрами. Представить это. Маленького человека, который ходит, говорит, швыряет вещи. И я ничего об этом не знал.

Шок сменяется чем-то другим. Глухой, всепоглощающей тяжестью. Грузом фактов, которые теперь навсегда часть меня. У меня есть сын. Ему целый год! Он живёт с матерью, которая меня боится и ненавидит. Я пропустил всё.

— Что теперь? — слышу я её голос. Она задаёт тот самый вопрос, который вертится у меня в голове. Но в её интонации — не вызов, а… усталое ожидание. Как будто она спрашивает у судьи приговор.

Я поднимаю на неё взгляд.

— Что ты хочешь услышать? — спрашиваю я честно. Потому что сам не знаю.

— Правду, — говорит она просто. — Что ты будешь делать с этим знанием, Дамир? Собираешься заявить права? Отсудить? Купить нас, наконец? Или… — она делает паузу, и в её глазах мелькает что-то неуверенное, почти уязвимое, — …или ты можешь просто… уйти. Снова. И оставить нас в покое. Как будто ничего не видел.

Последние слова она произносит почти шёпотом. Это не надежда. Это — последний, отчаянный план побега. Из этой новой реальности обратно в старую, страшную, но привычную.

Я смотрю на неё. На эту сильную, измученную, красивую женщину, которую я когда-то хотел приручить и сломал. Которая ответила на мою силу своей силой. Которая родила и вырастила моего сына в одиночку, потому что я не оставил ей другого выбора.

И понимаю, что любой мой следующий шаг, любое слово, любое проявление силы — будет лишь повторением прошлого. Подтверждением её правоты.

Я отворачиваюсь, смотрю на море. На эту вечную, равнодушную стихию, перед лицом которой все наши амбиции, игры и страхи — пыль.

— Я не знаю, что буду делать, — говорю я в сторону моря, голос мой глухой. — Но я не уйду. Не сейчас. Не… не увидев его. Не поговорив. — Я оборачиваюсь к ней. — Я не требую. Я прошу. Один час. Один разговор. С тобой. А потом… потом решим.

Это не стратегия. Это — капитуляция. Признание, что контроль утрачен навсегда. Что отныне все решения будут приниматься не мной в одностороннем порядке.

Она молчит долго. Смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах идёт та же самая, мучительная внутренняя борьба. Доверить или нет. Дать шанс или захлопнуть дверь навсегда.

Наконец, она медленно, едва заметно кивает.

— Один час, — говорит она. — Только поговорить. И потом… мы решим. Вместе.

Тишина в номере давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым шумом. Я стою посредине, не в силах пошевелиться. Руки висят плетьми, в пальцах — пустота и лёгкая дрожь, которую я не могу унять.

В глазах стоит одно и то же изображение, выжженное на сетчатке: песок, ослепительное солнце, и… он. Малыш. С темными волосиками. И с моими глазами. Точная, живая копия. Сын.

Денис.

Слово отдаётся в груди глухим, болезненным ударом. Год. Целый год его жизни прошёл мимо меня. Первый крик, первая улыбка, первый зуб, первый шаг — всё это случилось где-то там, в параллельной вселенной, куда мне не было доступа. Не потому что дверь была заперта. Потому что я был слишком слеп, чтобы её увидеть.

В горле стоит ком. Вместо слёз по жилам растекается старая, знакомая отрава — ярость. Густая, чёрная, бессильная. Она ищет выход, упирается в рёбра, требует назвать виноватого. Но виноват только я. Это знание прожигает душу насквозь, оставляя после себя пепелище.