Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 142 – Татьяна Никольская

Старая война окончена. Новая — только начинается. Но теперь у меня есть союзник в лице самого неожиданного человека. И есть четкое понимание цены поражения.

Катя

Тишина в квартире звенит по-новому. Непривычно, почти вызывающе. Денис не спит в соседней комнате. Он… на даче. В Серебряном Бору.

Это было предложение Дамира, высказанное на прошлой прогулке так осторожно, будто он подкладывал мину: у друзей пустует дом, воздух хороший. Если хотите… Лиза, услышав, ухватилась за идею как за спасательный круг. «Мне нужна практика, Кать! Настоящая, с ночёвкой! И тебе нужен хоть один полный выходной, ты же себя не помнишь». Она уговаривала с таким азартом, а Денис, заразившись её настроением, таскал по квартире свой крошечный рюкзачок, что я сдалась.

Страх отпускать сына куда-то без меня был тут же, острый и знакомый. Но он угас, упёршись в простые факты: с Лизой он в большей безопасности, чем с кем бы то ни было; дом — не его территория, а нейтральная; и Дамир, передавая ключи, лишь сказал: «Там всё есть. И мой номер, и номер Альберта — на холодильнике. На всякий случай». Ни намёка на то, чтобы поехать самому. Просто возможность. Которую я, скрепя сердце, приняла.

И вот результат. Я одна. Вернее, не одна. Он здесь.

Мы не планировали ужин. Он зашёл после прогулки, чтобы отдать забытую в парке игрушку Дениса — ту самую неваляшку, которую он когда-то раскрасил. И… задержался. Сначала стоял в дверях. Потом я машинально предложила чай. Потом оказалось, что я не ела с обеда, и он, не спрашивая, накрыл на стол то, что нашёл в холодильнике: остатки пасты, сыр, помидоры. Всё просто, быстро, без пафоса. Как будто делал это сто раз.

И вот мы сидим за кухонным столом. Остатки ужина давно убраны, но мы не двигаемся с мест. Между нами — бутылка красного вина, почти пустая. Его идея. «Чтобы было легче говорить, — сказал он. — Или молчать».

И мы говорим. Не о Денисе, не о графиках или финансах. О прошлом. Но странным образом — без горечи. Как будто смотрим на старую, измазанную карту местности, где когда-то заблудились.

— Помнишь, как ты в Анталье назвал меня некомпетентной? — спрашиваю я, поднося бокал к губам. Вино тёплое, терпкое.

— Помню, — уголки его губ дрогнули. — Я тогда был полным идиотом. Хотел вывести тебя из равновесия, чтобы увидеть настоящую. А ты… ты просто посмотрела на меня так, будто я назойливая муха, и продолжила работать. Это было унизительнее любой ответной грубости.

— Я тогда тебя ненавидела. По-настоящему.

— Я знаю. Я заслужил это.

Пауза. Не неловкая. Раздумчивая.

— А в потом… в нашу последнюю ночь… в Анталье — начинает он, и его голос становится тише, глубже. Он крутит ножку бокала, не глядя на меня. — Моё «останься»… Это был не приказ. Не ультиматум охотника. Это была мольба. Мольба человека, который заглянул в бездну и понял, что единственный свет в ней — это ты. И что если ты уйдёшь, там останется только тьма.

Я замираю. Вино внезапно кажется слишком крепким. Я отставляю бокал.

— Ты не говорил таких вещей тогда.

— Я не умел. Я думал, что сила — в контроле. А оказалось, что настоящая сила — в том, чтобы признать свою слабость. Я был слаб. Я боялся.

Я смотрю на его склонённую голову, на тень ресниц на скулах. В его словах нет жалости к себе. Есть лишь усталая, беспощадная честность.