Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 140 – Татьяна Никольская

Теперь его веки чуть прикрылись. Он медленно кладет ладони на стол, пальцы широко расставлены, как будто ощупывая дерево, ища в нем опору.

— Та русская, — произносит он. Не как вопрос. Как констатацию давно известного ему исхода. — Которая смотрела мне в глаза за этим столом и не опустила взгляд. Которая говорила о бизнесе с холодным умом.

Он помнит. Конечно, помнит. Тот ужин. Сельму, сидевшую как кукла, и Катю, которая даже в чужой, враждебной обстановке была подобна клинку. Ту презентацию.

— Она, — продолжаю я, — выносила и родила его одна. Потому что я… потому что я был слеп. Действовал так, что она сочла меня угрозой. И была права.

Я делаю паузу, давая ему переварить горечь моего признания. Он не перебивает. Он слушает так, как не слушал меня никогда.

— Теперь я знаю. И я хочу быть его отцом. Но чтобы быть отцом, которому не будет стыдно, мне нужно стать другим. Лучше. Таким, которого я сам смогу уважать. Таким, каким ты… каким ты, возможно, хотел меня видеть, но не смог научить. Потому что меня учили владеть, а не беречь. Побеждать, а не просить прощения.

Кабинет наполняется давящим молчанием. Отец смотрит мимо меня, в окно, на бесконечную синеву. Его лицо, обычно такое неподвижное, вдруг кажется усталым. Такой усталостью, что годами копилась за каменной маской.

— Когда твоя мать уезжала, — говорит он вдруг тихо, и его голос, всегда такой твердый, звучит приглушенно, с хрипотцей, — она сказала мне то же самое. Что я не смог ее защитить. Не от врагов. От… уклада. От давления этой семьи. От обязанности быть не женой, а украшением династии.

Я замираю. Он никогда не говорил со мной о матери. Никогда. Ее имя было табу, живой укор его поражению.

— Она была, как твоя Катя, — продолжает он, все так же глядя в море, будто разговаривая с ним, а не со мной. — Такая же сильная. С таким же огнем внутри. Я думал, этот огонь можно приручить. Оказалось — можно только загасить. Или… отпустить.

Он медленно поворачивает голову, и его взгляд, полный такой незнакомой мне боли, находит мои глаза.

— Ты не отказался от нее, когда я поставил тебе условие. Брак с Сельмой или лишение наследства. Ты выбрал ее. Даже не зная тогда, что будет дальше. Ты поступил так же, как и я много лет назад. Но семья меня сломала. Твой дед… сделал вид, что принял её, Татьяну, когда узнал, что она беременна тобой, Демир. Ему нужен был продолжатель рода, хоть и полукровка.

Это слово повисает в воздухе, тяжелое и горькое. Признание, вырванное с кровью из самой глубины.

— Я думал, что справлюсь. Что мы с твоей матерью будем счастливы у меня на Родине. Она пожертвовала своим укладом ради меня, приехала ко мне. А я не смог её защитить от своей семьи. Вместо этого попытался сломать её. Был ослеплен гордыней. Думал, что могу купить или подчинить всё, включая любовь. Ты — нет. Ты пошел наперекор всему. И теперь… теперь ты здесь. С разбитым сердцем и с сыном, которого едва не потерял. Чтобы попытаться все исправить.

Он встает. Медленно, словно кости ноют от неподвижности. Он подходит к окну, спиной ко мне.

— Твоя мать… Таня… — он произносит ее имя так бережно, с такой непривычной нежностью, что у меня сжимается горло, — она говорила, что единственная сила, которой стоит бояться — это сила, идущая изнутри. Сила характера. У нее она была. У твоей Кати, я ее видел, она есть. А у меня… — он делает паузу, и его плечи слегка опускаются, — у меня была только сила власти. Она оказалась хрупкой.