Книга Наши запреты, страница 42 – Лина Мур

— А на кой хрен ты мне здесь?

— Вообще-то, я твоя заложница, и по логике, трепещу от страха, — хмыкаю я.

— А ты трепещешь? Что-то не похоже, — он скептически выгибает бровь. — Ты, вообще, самая странная заложница на моей памяти.

— Я такая, — улыбаюсь ему. — Но в душ не пойдёшь.

— Я не буду их мочить. Я хотя бы голову помою, и мне нужно отлить, блять.

— Можешь воспользоваться кастрюлей, я потом всё уберу. Не беспокойся, я ухаживала за бабушкой после инсульта. Она была лежачей несколько месяцев. Так что я не испытываю никакого омерзения к этому.

— Ты рехнулась? Я не буду ссать в грёбаную кастрюлю. Мне нужно встать. Я должен встать. Поможешь ты мне или нет, это не важно, но я встану, — Доминик упрямо и медленно двигается к краю кровати. Его лицо бледнеет от потуг и боли, а ещё слабости, головокружения и других побочных эффектов после большой потери крови.

Мне ничего другого не остаётся, как подойти к нему, откинуть одеяло, грубо толкнуть его на здоровый бок и положить правильно руку.

— Перенеси весь вес на плечо, не напрягай пресс, вставай исключительно через плечо, предварительно свесив ноги, — инструктирую я.

Он делает всё, как я говорю. Его мышцы напрягаются при каждом движении, и это так красиво. Загорелая кожа Доминика блестит от пота, а я облизываю губы от желания укусить его.

Доминик садится, и я понимаю, как ему плохо. Хотя он очень упрям и глуп, наверное, раз терпит такую боль и ужасную слабость, от которой его кожа приобретает серый цвет. Но он сидит. Его веки трепещут, а по виску скатывается капелька пота. Хочется ударить его из-за того, как он жесток с собой, словно ему нравится физическая боль, и он тащится от неё. Может быть, так оно и есть. Может быть, именно так он справляется с душевной болью, заглушает её и легко игнорирует. Может быть…

Доминик протягивает мне руку, и я подхватываю её. Помогаю ему встать. Он опирается на меня и подаётся вперёд. Мне приходится обхватить его сильнее чуть выше раны и сделать пару шагов назад, чтобы самой не упасть. Доминик весь дрожит, шумно дышит мне в волосы, а я утыкаюсь носом в его плечо, позволяя ему прийти в себя. Я молчу, осознавая, что любое сказанное мной слово сейчас он воспримет очень плохо, оно ещё сильнее начнёт раздражать его и злить. Вряд ли он привык быть слабым, особенно перед женщинами, которых искренне презирает и не уважает.

— Готов идти? — спрашиваю его, вскинув голову.

— Да, — его голос хрипит, но он сразу же прочищает горло и говорит более чётко и резко, — да. Пошли. Всё в порядке. Это было не так уж и страшно.

Подавляю улыбку, и мы медленно идём. Шаг за шагом. Я придерживаю его одной рукой за спину, другой рукой, лежащей на груди, не позволяю ему упасть вперёд. Если даже такое случится, я его перехвачу, и он не навредит себе. Мы выходим в коридор, и здесь Доминик путается в ногах. Он поворачивается, и я вместе с ним. Толкаю его в грудь, чтобы не дать ему упасть, но он всё же падает вперёд, и я оказываюсь зажата между его телом и стеной. Охаю, а Доминик издаёт стон, опираясь двумя руками о стену по бокам от моей головы.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю его, замечая, что он часто дышит.

— Дай мне… пару секунд, — жмурясь, бормочет он. Я машинально поглаживаю его ладонью по груди, стараясь успокоить и сказать хотя бы так, что это нормально для его состояния. В этом нет ничего ужасного и унизительного, о чём, вероятно, беспокоится Доминик.